ЧАСТЬ 4
…Елена увеличила фотографию документа.
— Получатель доли — частный фонд, зарегистрированный на имя Гарольда Вейна.
Доминик дёрнул подбородком.
— Это мой деловой партнёр.
— Нет, — сказала Елена. — Это ваш отец.
Виктория медленно села на край дивана.
— Ты передал компанию своему отцу?
Доминик не смотрел на неё.
Его отец, Роберт, всегда представлялся тихим пенсионером, который редко вмешивался в дела сына. Но теперь выяснилось, что именно он владел фондом, куда Доминик переводил доли и обязательства.
— Зачем? — спросила я.
Доминик провёл ладонью по лицу.
— Компания была должна поставщикам. Если инвесторы узнавали о долгах, всё рушилось. Я хотел заложить квартиру, закрыть дыру, а потом вернуть деньги.
— Ты хотел вернуть их? — переспросила я. — Или хотел, чтобы я никогда не узнала?
— Я собирался всё исправить.
— После того как подделал мою подпись?
Он опустил взгляд.
Мириам закрыла журнал, но не ушла.
— Подпись подделала не Виктория, — сказала она. — Она принесла документы, но образец был изготовлен в офисе самого Доминика.
Елена резко повернулась к нему.
— Кто это сделал?
Доминик молчал.
И тогда Виктория достала из сумки маленькую флешку с металлической крышкой. Она положила её на стол так осторожно, будто та могла взорваться.
— Я не собиралась отдавать это, — сказала она. — Но ты решил сделать меня единственной виноватой.
Доминик шагнул к ней.
— Мама, убери это.
— Там переписка с твоим бухгалтером. Ты просил подготовить поддельную подпись Одри и перевести квартиру через два дня после родов.
Я почувствовала, как холод поднимается от живота к горлу.
— Ты планировал это ещё до рождения Лео?
— Я не знал, что всё зайдёт так далеко.
— Ты знал достаточно, чтобы оставить меня у больницы.
Это ударило сильнее любого крика. Доминик отступил, будто я толкнула его.
Отец взял телефон и позвонил не в полицию, не следователю и не журналистам. Он набрал главного инвестора компании Доминика — человека, который годами доверял ему управление средствами.
— У вас есть право знать, что происходит, — сказал отец. — Я пришлю документы через десять минут.
Доминик бросился к нему.
— Не вмешивайтесь!
Отец не повысил голоса.
— Ты вмешался в жизнь моей дочери. Теперь последствия доберутся до твоей работы.
Через минуту телефоны Доминика и Виктории начали звонить один за другим. Банк отменил перевод. Инвесторы потребовали немедленного аудита. Поставщики приостановили отгрузки. Компания не исчезла в один день, но лишилась того, ради чего Доминик лгал: денег, доверия и возможности распоряжаться чужим.
Он сел, глядя на экран.
— Одри, я могу всё вернуть.
— Не мне, — ответила я. — Сначала верни то, что взял у компании.
— Мне некуда идти.
— Это не значит, что ты можешь снова прийти ко мне.
Я не испытывала радости. Только усталость и странную ясность.
Елена подготовила заявление о расторжении брака, запрет на распоряжение квартирой и требование вернуть средства компании. Отец настоял, чтобы я переехала к нему до полного восстановления, но я отказалась от жалости и согласилась лишь на помощь с охраной и медицинским уходом.
Через три дня Доминик пришёл к больнице, где я проходила осмотр. Он стоял у стены, держа в руках не цветы, а папку с банковскими переводами.
— Я продал часы, машину и долю, — сказал он. — Деньги ушли на первый возврат компании. Не тебе. Я понял, что должен начать с того, кому причинил ущерб.
Я посмотрела на него внимательнее.
— Это не возвращает доверие.
— Я знаю.
— И не отменяет документов.
— Знаю.
Он положил папку на стойку и ушёл, не попросив увидеть Лео.
Виктория тоже потеряла всё, что пыталась сохранить. Её фирму закрыли после проверки, а дом, который она собиралась получить, остался у моего отца. Но он не стал мстить ей. Он предложил ей работу в благотворительном центре, если она возместит хотя бы часть денег и подпишет признание ответственности.
Виктория пришла ко мне сама.
Мы встретились в кабинете отца, где на стене висела его старая карта военных операций. В её руках был тот самый кожаный журнал Мириам.
— Я не прошу прощения, — сказала она. — Пока не заслужила его.
— Что вам нужно?
— Подписать признание. И отдать список всех переводов.
— Почему вы делаете это сейчас?
Она посмотрела на фотографию Лео, лежавшую рядом с моей сумкой.
— Потому что я увидела, как мой сын стал человеком, которого сама помогла воспитать. И мне стало страшнее, чем от потери денег.
Я не обняла её. Не сказала, что всё хорошо. Но взяла документы и передала их Елене.
Это было единственное примирение, на которое мы имели право.
Через неделю я вернулась в больницу на контрольный осмотр. Медсестра, которая остановила меня у автобуса, узнала меня и улыбнулась.
— Как ваш мальчик?
— Спит только у меня на руках, — ответила я.
— Значит, знает, кому доверять.
Я посмотрела на Лео. В его кулаке был зажат край нового пледа, а на моём запястье всё ещё оставался старый больничный браслет. Я не выбросила его. Не как символ боли — как напоминание о минуте, когда перестала ждать от Доминика разрешения на собственную жизнь.
На следующий день я приехала в офис его компании вместе с Еленой. Перед сотрудниками лежали документы о возврате денег, а на стене уже сняли портрет Доминика.
Он встретил меня у переговорной.
— Ты пришла забрать всё?
— Нет. Я пришла передать бухгалтерии последние выписки и забрать вещи, которые оставила после свадьбы.
— Среди них есть что-то моё?
Я достала из сумки ключ от старого шкафа и положила на стол.
— Только это. К шкафу, где ты хранил документы на мою квартиру.
Он прикрыл глаза.
— Одри…
— Не называй это любовью. Мы оба слишком дорого за неё заплатили.
Я повернулась к Елене.
— Передайте аудиторам всё.
В коридоре нас догнал Роберт, отец Доминика.
— Я не знал о подделке, — сказал он. — Но знал о долгах.
Я остановилась.
— Почему молчали?
— Боялся, что сын возненавидит меня, если я заберу компанию.
— Он всё равно потерял её.
— Да. Но теперь я впервые собираюсь не спасать его деньгами.
Это была единственная честная фраза, которую я услышала от его семьи.
У выхода Елена протянула мне папку.
— Квартира защищена. Машина возвращена. Перевод дома отменён. Все документы о разводе готовы.
Я прижала папку к груди, а Лео зашевелился в кресле.
Из детского отделения донёсся мягкий звук колыбельной, которую напевала медсестра. Я остановилась и достала из кармана двенадцать долларов — те самые смятые купюры, которые Доминик сунул мне у больницы.
Я не выбросила их.
Я вложила деньги в прозрачную коробку для пожертвований у стойки, где собирали средства на транспорт для матерей после операций.
Медсестра удивлённо подняла брови.
— Вы уверены?
— Да, — ответила я. — Пусть однажды они довезут кого-то домой.
Лео открыл глаза и сжал мой палец. Я наклонилась к нему, осторожно, без прежнего страха перед болью.
В этот момент на стойке зазвонил телефон. Елена подняла трубку и сказала, что это банк: первый платёж от Доминика поступил полностью.
Я посмотрела на коробку с двенадцатью долларами, на спящего сына и на своё имя в документах.
А потом медсестра прикрепила к креслу Лео новую бирку и улыбнулась:
— Домой, маленький господин Брукс.
И я впервые не стала объяснять ему, кто мы такие.
