ЧАСТЬ 4

— Кто? — спросила я.

Адвокат не ответил сразу. Он положил папку на стол и включил маленький диктофон.

Комната наполнилась потрескиванием старой записи.

Потом прозвучал голос Виктора.

Мой бывший муж.

— Уберите диагноз из карты. Если Ной узнает о ребёнке, он разрушит всё. А если девочка когда-нибудь заболеет, мы скажем, что это случайность.

Я узнала его интонацию мгновенно. Спокойную. Усталую. Будто он обсуждал не жизнь собственного сына, а неисправную розетку.

Лорен вскрикнула.

Рози прижалась ко мне.

Адвокат остановил запись.

— Этан передал копию нотариусу за два дня до операции. Он также отправил материалы следователю, но тот запросил подтверждение подлинности.

— Где Виктор сейчас? — спросила я.

— В аэропорту. Он пытался вылететь утром.

Телефон адвоката зазвонил. Он отошёл к окну, выслушал короткое сообщение и побледнел.

— Его задержали на паспортном контроле.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

Столько лет я считала смерть Ноя несчастьем. Потом считала смерть Этана страшной ценой спасения. А теперь понимала: обе трагедии выросли из одной лжи, которую Виктор поливал молчанием, пока она не стала крепче любой стены.

— Он знал, что Этан нашёл записи? — спросила Лорен.

— Знал, что сын что-то подозревает. Но не знал, сколько именно документов тот собрал.

Адвокат раскрыл папку.

Там были выписки, копии анализов, заключение генетической экспертизы, нотариальное распоряжение и письмо Ноя, написанное перед смертью. В нём он признавался, что любил Лорен и хотел назвать дочь своей, но боялся отца.

Лорен читала, прижимая лист к груди.

— Он хотел прийти, — сказала она. — Он написал, что вернётся за нами после разговора с Виктором.

— Но не вернулся, — ответила я.

— Виктор сказал мне, что Ной передумал. Что ему стыдно за меня.

Я посмотрела на неё.

— Он лгал всем нам.

Через час приехали следователь и сотрудники службы опеки. Рози сидела на кухне, ела тёплый суп и рассматривала фотографию Этана. Она не понимала юридических слов, не знала, что в соседней комнате взрослые впервые называли вещи своими именами.

Следователь спросил меня:

— Вы готовы дать показания?

Я посмотрела на деревянный самолёт Этана.

— Да.

— Это будет непросто.

— Непросто уже было.

Виктору предъявили обвинения в подделке медицинских документов, сокрытии обстоятельств смерти Ноя и попытке незаконно распорядиться домом Этана. Его адвокат сначала уверял, что запись смонтирована.

Потом услышал собственный голос целиком.

На следующий день он отказался от дела.

Я присутствовала на допросе через стекло. Виктор сидел напротив следователя, постаревший, с дрожащими пальцами. На столе перед ним лежала фотография Ноя.

— Вы говорили, что Ной был слабым и безответственным, — сказал следователь. — Вы говорили, что он сам виноват в болезни.

Виктор молчал.

Следователь включил запись.

— Уберите диагноз из карты.

Виктор закрыл глаза.

Его собственные слова вернулись к нему, как бумеранг, который невозможно остановить.

— Я не хотел, чтобы всё так вышло, — прошептал он.

— Но вы сделали выбор, — ответил следователь.

Я вышла из здания, не дожидаясь окончания допроса. На улице пахло мокрым асфальтом. Лорен ждала меня у машины, а Рози спала на заднем сиденье, обнимая кролика.

— Вы могли не приходить, — сказала Лорен.

— Я слишком долго не приходила туда, где нужна была моему сыну.

Она заплакала.

Я взяла её за руку.

— Теперь будем приходить вместе.

Дом Этана опечатали на неделю из-за проверки документов. Когда я вернулась туда впервые, его комната встретила меня пустотой. На кровати лежал один свёрнутый плед. На подоконнике стояла чашка с засохшим чайным следом. В шкафу осталась рубашка, которую он надевал на операцию, потому что она была мягкой и не натирала шов.

Я открыла ящик стола.

Там лежала фотография Ноя и маленькая отвёртка, которой Этан чинил деревянный самолёт.

Больше ничего.

Он словно заранее вынес из комнаты всё, что могло задержать меня в прошлом.

Через три месяца суд подтвердил подлинность документов. Виктор признал вину по основным обвинениям. Дом и счета Этана перешли в благотворительный фонд помощи детям с наследственными заболеваниями. Я не просила об этом, но именно так было написано в его распоряжении.

Он оставил мне квартиру и короткую записку:

Мама, не превращай мою смерть в место, где ты будешь жить.

Я долго не могла выполнить эту просьбу.

Потом мы с Рози переехали в другой район. Лорен устроилась в библиотеку неподалёку. Я начала работать в маленькой мастерской, где реставрировали старые книги. Мне нравился запах бумаги, клей на пальцах и то, что каждую порванную страницу можно было осторожно вернуть на место.

Рози ходила в школу.

Она рисовала Этана с огромными руками и кривой улыбкой. На каждом рисунке он держал воздушного змея, хотя в жизни Этан терпеть не мог ветер.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Рози сидела у окна и раскрашивала дерево.

— Бабушка, а дядя Этан видел снег после операции?

Я поставила перед ней кружку какао.

— Нет. Он умер до первого снега.

— Он боялся?

Я присела рядом.

— Наверное. Но думал не о себе.

Рози долго молчала.

— А ты боишься, что я тоже умру?

Вопрос ударил неожиданно сильно. Я обняла её и почувствовала под ладонью тонкую косичку.

— Иногда боюсь. Но мы будем ходить к врачам, принимать лекарства и жить так, чтобы страх не решал за нас.

— А если я забуду Этана?

— Тогда я расскажу тебе о нём снова.

— Даже если сто раз?

— Даже если тысячу.

В тот вечер на телефон пришло сообщение с неизвестного номера.

Я сразу поняла, от кого оно.

Мне разрешили один звонок. Я хочу увидеть тебя и девочку. Я всё объясню. Ты должна помнить, что мы были семьёй.

Я прочитала сообщение дважды.

Когда-то я бы поехала.

Когда-то я бы снова попыталась спасти Виктора от последствий его поступков.

Но теперь передо мной лежал рисунок Рози. На нём Этан стоял рядом с девочкой, а между ними росло большое дерево. У дерева были слишком яркие зелёные листья, хотя за окном шёл снег.

Я написала только один ответ:

Мы больше не будем жить внутри вашей лжи.

Потом заблокировала номер.

Рози вошла на кухню с деревянным самолётом в руках.

— Бабушка, я нашла его в коробке. У него опять сломано крыло.

— Значит, починим.

Мы сели за стол. Она держала самолёт, а я наносила клей на тонкую трещину. Руки у меня дрожали, но уже не от страха.

За окном снег ложился на подоконник.

В доме пахло какао, бумагой и свежим клеем.

Рози наклонилась к игрушке и прошептала:

— Дядя Этан, мы его восстановим.

Я посмотрела на маленькое деревянное крыло, которое снова встало на место.