ЧАСТЬ 4
Это был отец Райана.
Я знала Томаса Коллоуэя как человека, который однажды сказал за праздничным столом, что девушке из Квинса не место рядом с его сыном. Он никогда не защищал меня. Никогда не спрашивал, кто ночами готовит документы для их компании. На свадьбе он пожал мне руку так холодно, будто подписывал не поздравление, а отказ.
Именно поэтому его имя под записью заставило меня перечитать строку трижды.
— Он будет свидетельствовать против Райана? — спросила я.
Марта кивнула.
— Он не против него. Он за то, чтобы прекратить то, что сам помог начать.
Райан побледнел.
— Отец не придёт.
— Он уже внизу, — сказала помощница Адриана.
Через минуту Томас вошёл в переговорную. В руке он держал трость с медной рукоятью, хотя раньше я никогда не видела, чтобы он ею пользовался. Он выглядел старше, чем неделю назад, и тяжело дышал после лестницы.
Райан отступил к окну.
— Ты не имеешь права вмешиваться.
— Я имею право признать, что сделал, — ответил Томас.
Он положил на стол старую папку с красной печатью.
— В день вашей свадьбы я заставил Клэр подписать дополнительное соглашение. Я сказал, что это защита семейных активов. На самом деле оно передавало контроль Райану.
У меня пересохло во рту.
— Вы знали?
— Знал.
Райан резко повернулся.
— Отец, замолчи.
— Я молчал семь лет. Из-за этого ты решил, что тебе позволено всё.
Томас достал лист и протянул его мне.
— Но перед свадьбой Клэр подписала другой договор. Я сохранил его копию, потому что именно она создала первый проект. В нём прямо сказано: если управляющий скрывает активы или подделывает подпись партнёра, все права возвращаются создателю.
Я провела пальцем по своей подписи. Бумага была пожелтевшей по краям, а возле скрепки остался след от круглого штампа. Моя рука перестала дрожать.
— Почему вы молчали до сегодняшнего дня?
Томас опустил взгляд.
— Потому что боялся признаться, что сам вырастил человека, которому нельзя доверять. Но когда Райан принёс мне соглашение о разводе, я увидел пункт о детях. Он хотел отказаться от ответственности и одновременно оставить за собой право контролировать ваши счета.
Райан шагнул к нему.
— Я хотел защитить компанию.
— Ты хотел защитить себя, — ответила я.
— Я сделал всё ради семьи!
— Какой семьи? Той, которую ты отправил в квартиру до конца месяца? Или той, с которой улетаешь к Саванне?
Он замолчал, и в его лице впервые появилась не злость, а испуг.
Телефон снова зазвонил. На этот раз звонила Саванна. Райан посмотрел на экран, но не ответил.
Адриан спокойно открыл папку.
— Пока мы здесь, попечители фонда отозвали предложение о покупке. Инвесторы получили копии настоящего договора. А совет директоров назначил Клэр временным управляющим до проверки счетов.
— Вы не можете! — выкрикнул Райан.
— Могу, — сказал Адриан. — Потому что деньги на развитие последних двух проектов вложены моим фондом. И потому что я не заключаю сделки с человеком, который пытается украсть компанию у беременной жены.
— Она не умеет управлять строительным бизнесом.
Я посмотрела на него.
— Кто подготовил твой первый успешный проект?
Райан отвёл глаза.
— Кто нашёл банк, который спас тебя от банкротства?
Он сжал кулак.
— Кто семь лет исправлял твои ошибки, пока ты рассказывал прессе о собственном гении?
Ответа не было. Но мне он уже не требовался.
Через три дня я переехала не в роскошный дом Адриана и не в отель, как предполагал Райан. Я сняла небольшую квартиру рядом с клиникой, где врачи наблюдали мою сложную беременность. Адриан предложил оплатить лечение, но оформил это как беспроцентный займ.
— Я не хочу быть чьим-то благотворительным проектом, — сказала я.
— Поэтому я и не предлагаю вам милостыню, — ответил он. — Вы будете руководить проектом. Я буду вашим партнёром.
Райан пытался оспорить документы, но каждый его шаг лишь открывал новые счета. Оказалось, он переводил деньги компании на счета, связанные с Саванной, под видом рекламных услуг. Саванна узнала об этом раньше, чем он успел позвонить ей. Она разорвала контракт и отказалась появляться рядом с ним на публике.
Его мир рушился не от одного громкого скандала. Он терял его маленькими точными ударами: инвестор за инвестором, подпись за подписью, дверь кабинета за дверью кабинета.
Но я не хотела смотреть, как он падает.
Я хотела увидеть, что он наконец перестал стоять на моём имени.
Через год я вошла на благотворительный бал в восстановленном здании старого вокзала. Мои дети родились здоровыми: две девочки и мальчик. В тот вечер они были с няней, а я держала в руке не бокал, а папку с планами нового жилого квартала для матерей, которым некуда идти.
Адриан подал мне локоть у лестницы.
— Готовы?
— Нет, — честно сказала я. — Но войду.
На балу собрались инвесторы, журналисты и владельцы компаний. В центре зала стоял Райан. Он пришёл один. Его костюм был безупречен, но воротник сидел слишком свободно, словно тело за год стало меньше.
Когда он увидел меня рядом с Адрианом, его лицо стало совершенно белым.
— Клэр, — произнёс он.
— Райан.
— Ты не можешь представлять этот проект.
Я подняла папку.
— Могу. Я его придумала.
— Ты украла мою компанию.
Томас, стоявший неподалёку, опёрся на трость.
— Нет, сын. Она забрала только то, что ты украл у неё.
Райан посмотрел на отца, потом на меня.
— Я был неправ.
Это прозвучало непривычно, почти неуместно среди музыки и звона бокалов.
— Ты хочешь, чтобы я простила тебя? — спросила я.
— Я хочу увидеть детей.
Я долго смотрела на его лицо. Когда-то я мечтала, чтобы он держал их на руках. Теперь эта мечта принадлежала не мне и не ему. Она принадлежала детям.
— Встречи будут только по расписанию, — сказала я. — Без визитов в мой офис, без разговоров о компании и без попыток использовать их против меня.
— А если я соглашусь?
— Тогда начни с того, чтобы подписать отказ от права распоряжаться их счетами.
Адриан протянул ему документ.
Райан взял лист. В пальцах у него дрогнула ручка с серебряной насечкой — такая же, какой он заставил меня подписать развод.
На этот раз я не отвела взгляда.
Он поставил подпись и вернул документ Адриану.
Потом спросил:
— Ты назвала новый квартал?
Я посмотрела на папку. На первой странице было написано: «Три сердца».
— Да.
Райан опустил голову.
А я поднялась на сцену, положила ладонь на чертёж первого дома и сказала в микрофон:
— Здесь ни одна мать не подпишет свою жизнь под чужую диктовку.
