ЧАСТЬ 4

…а в телефоне Виктории.

Она нажала на экран, и запись продолжилась.

— Я передала всё следователю утром, — сказала она. — До того как приехала сюда.

Андрей смотрел на неё так, будто впервые видел человека, которого сам загнал в угол.

— Ты обещала молчать.

— Я обещала подумать.

— Я помогал тебе.

— Ты просил меня избавиться от ребёнка.

У ворот действительно стоял следователь. Рядом с ним — женщина-нотариус и молодой сотрудник в тёмной куртке. Никто не кричал. Никто не размахивал документами.

От этого становилось ещё страшнее.

Андрей попытался вернуть себе привычный уверенный голос.

— Это семейный конфликт. Здесь нет преступления.

Нотариус посмотрела на него поверх очков.

— Вы подделали подпись на предварительной доверенности.

— Я ничего не подделывал.

— Тогда почему на документе стоит подпись, сделанная за два дня до того, как Лариса вышла из больницы?

Андрей перевёл взгляд на мою дочь.

— Ты сама подписывала.

— Я лежала под капельницей, — ответила Лариса. — И у меня есть выписка.

Следователь подошёл к столу.

— Андрей Соколов, мы должны поговорить с вами отдельно.

Он посмотрел на меня, словно ждал помощи.

Раньше я действительно помогала бы ему. Позвонила бы адвокату, попросила бы Ларису успокоиться, объяснила бы всем, что человек просто испугался.

Но теперь я видела перед собой не испуганного мужа.

Я видела человека, который превращал чужую любовь в инструмент.

— Марина, скажите им, что это недоразумение, — попросил он.

— Я ничего не буду говорить за тебя.

— Вы же мать Ларисы.

— Именно поэтому.

Он опустил голову.

Следователь попросил его пройти к машине. Андрей сделал несколько шагов, потом вдруг остановился.

— Лариса, я всё равно твой муж.

— Пока только по документам.

— Ты не сможешь одна.

Она посмотрела на него спокойно.

— Я была одна все четыре года. Просто тогда ещё не знала об этом.

Его увели за ворота.

Праздник закончился за пять минут.

Гости уходили молча, прижимая к себе подарочные пакеты. Мать Андрея долго стояла возле стола, не решаясь подойти к сыну, а потом сняла с пальца обручальное кольцо и положила его рядом с тарелкой торта.

— Я не знала, — прошептала она.

— Теперь знаете, — сказала Лариса.

Виктория осталась. Она сидела на краю скамейки, сжимая ремешок сумки.

— Я думала, он правда меня любит, — сказала она.

Лариса накрыла её руку своей.

— Я тоже так думала.

Через два дня мы получили запись разговора у следователя. Андрей сидел в маленькой комнате, перед ним стоял диктофон. Ему включили его собственные слова.

«Она подпишет, если поверит, что я рядом».

Он слушал, не поднимая глаз.

«Дом придётся делить».

На этой фразе он закрыл лицо ладонями.

«Лучше дождаться рождения и оформить доверенность».

Когда запись закончилась, в комнате стало тихо.

— Это ваш голос? — спросил следователь.

Андрей долго молчал.

— Да.

— Вы признаёте содержание разговора?

— Я был не в себе.

— Но говорили вы.

Он поднял глаза.

И впервые понял, что нельзя обвинить в предательстве чужую запись, когда предательство звучит твоим собственным голосом.

Дом Ларисы опечатали не надолго — только на время проверки документов. Но когда мы вошли внутрь, она остановилась в коридоре.

В спальне Андрея уже не было.

Он забрал часы, несколько рубашек и дорожную сумку. На полке осталась фотография с их свадьбы, перевёрнутая лицом к стене. Рядом лежал его ключ от почтового ящика.

А на кухне стояла пустая коробка от торта.

Я подняла её и заметила на картоне засохшую розовую каплю крема. Совсем маленькую. Она блестела в свете окна, как след чужой попытки написать счастливый конец.

Лариса увидела коробку в моих руках.

— Выбрось её, мама.

— Хочешь?

Она покачала головой.

— Нет. Оставь. Я хочу помнить, что правда иногда прячется под самым красивым покрытием.

Через три месяца родилась София.

Мы были в родильной палате вдвоём. За окном шёл первый снег, крупный и медленный, будто город наконец перестал торопиться.

Когда медсестра положила ребёнка Ларисе на грудь, дочь заплакала беззвучно.

— Она такая маленькая, — прошептала она.

— Зато какая сильная, — сказала я.

София сжала пальчик Ларисы. На её руке блеснула тонкая красная нитка из больничного браслета, а рядом лежал серебряный домик, снятый с маминого запястья.

— Как ты думаешь, она когда-нибудь спросит про него? — спросила Лариса.

— Спросит.

— Что я скажу?

Я посмотрела на спящую девочку.

— Правду. Но не всю сразу. Сначала скажешь, что её очень ждали.

Лариса улыбнулась.

— Это правда.

Судебное разбирательство длилось несколько месяцев. Доверенность признали недействительной. Деньги вернули на счёт Ларисы. Андрей получил запрет приближаться к дому и обязан был компенсировать расходы, связанные с подделкой документов.

Никто не праздновал.

Мы просто закрыли дверь и впервые не стали ждать, что он снова постучит.

Лариса устроилась консультантом в клинике, где когда-то сама часами сидела в очередях. Она помогала женщинам разбираться в документах и не позволяла никому уходить домой с ощущением, что они одни.

В её кабинете стояла маленькая деревянная коробка. В ней лежали первый снимок Софии, больничная бирка и тот самый белый конверт, который мы нашли под тортом.

София росла быстро.

В шесть месяцев она научилась смеяться, когда я звонила ключами. В девять месяцев начала ползать по коридору, стуча ладонями по полу. А в год сама подошла к окну и долго смотрела, как падает снег.

— Бабушка, смотри, — сказала Лариса, взяв её на руки. — Снег.

София прижалась лбом к стеклу.

На стене рядом висел детский рисунок. Дом, жёлтое солнце и три фигурки: Лариса, я и маленькая девочка между нами.

Андрея на рисунке не было.

Однажды вечером пришло сообщение с незнакомого номера.

«Я изменился. Дай мне увидеть дочь. Я больше ничего не прошу».

Лариса прочитала его дважды.

Потом положила телефон экраном вниз.

— Ты не ответишь? — спросила я.

— Ответить можно по-разному.

Она открыла переписку и написала: «София не является способом вернуть себе место в нашей жизни. Просьбы о встрече будут рассматриваться только через адвоката».

Несколько минут сообщение оставалось непрочитанным.

Потом появился ответ.

«Ты жестокая».

Лариса посмотрела на экран, затем на дочь, которая сидела на ковре и пыталась надеть кукле носок.

— Нет, мама, — сказала она. — Я просто больше не спасаю его от последствий.

Она заблокировала номер.

Весной мы снова устроили маленький праздник. Без гостей, без громких обещаний и без белого торта с начинкой, которую выбирал кто-то другой.

Лариса сама испекла пирог с яблоками. София сидела у неё на руках и размазывала крем по щеке.

Я надела тот самый браслет с серебряным домиком. Он немного потемнел, но всё ещё тихо постукивал о запястье.

Лариса заметила его и улыбнулась.

— Помнишь, как он звенел в тот день?

— Помню.