ЧАСТЬ 4

Я приехал в родильное отделение через двадцать минут после звонка, но меня не пустили к Наталье.

В коридоре пахло антисептиком и горячим металлом. На пластиковом стуле лежала её синяя накидка, та самая, которой она укрывала ноги. К краю ткани прилип белый больничный ярлык.

— Где моя жена? — спросил я.

— В операционной, — ответила акушерка. — Роды начались слишком рано. Вы муж?

— Да.

— Тогда подпишите согласие на экстренное вмешательство.

Ручка выскользнула у меня из пальцев.

Я поставил подпись и только потом понял: рядом с моей фамилией оставили строку для второго взрослого, который мог бы забрать ребёнка, если со мной что-то случится.

Я не вписал туда Галину.

Не потому, что хотел наказать её.

Потому что у меня перед глазами стояла Наталья, сжимающая одеяло, пока мать говорила, будто страх — доказательство вины.

Через стеклянную дверь я увидел Галину. Она приехала следом и теперь стояла у автомата с водой, прижимая к груди сумку.

— Андрей, поговори со мной.

Я вышел в коридор.

— Ты подделала её отказ от лечения?

— Я хотела отвезти её в частную клинику.

— Тогда почему в документе написано, что она не согласна на госпитализацию?

— Она была в панике.

— А подпись?

Галина отвела лицо.

— Врач сказал, что достаточно её согласия по телефону.

— Она не звонила.

— Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю. Ты хотела вывезти её из больницы, чтобы никто не увидел травмы.

Мать стиснула губы.

И тут к нам подошла Вера Сергеевна. В руках у неё был ещё один конверт, уже вскрытый.

— Я нашла это в почтовом ящике, — сказала она. — Его бросили сегодня утром.

Внутри лежала выписка с банковского счёта Галины. За последний месяц она переводила деньги не частной клинике, а риелтору.

Я прочитал адрес.

Это была квартира в другом городе, оформленная на имя Галины. В назначении платежа стояло: «Подготовка детской комнаты».

— Ты собиралась увезти ребёнка? — спросил я.

— Я готовила место для вас.

— Для нас или для себя?

Она не ответила.

— Я боялась, что ты останешься один, — сказала Галина уже тише. — После смерти отца ты стал чужим. Наталья забеременела, и я поняла, что скоро ты вообще перестанешь быть моим сыном.

Это было объяснение, но не оправдание.

— Поэтому ты запирала её? Била? Подделывала бумаги?

— Я не хотела её убивать.

— Но каждый раз выбирала страх, потому что он работал.

Галина села на стул. Её пальцы дрожали над ремешком сумки.

Вера Сергеевна положила передо мной расписку.

— Я верну деньги, — сказала она. — Только скажите, что делать дальше.

— Вы не будете ничего возвращать. Вы расскажете всё врачу и тем, кто занимается защитой Натальи.

— А если ваш муж… — начала Вера.

— Я не буду прятать это ради семьи.

Слова дались тяжело. Но после них воздух в коридоре будто стал чище.

Операция длилась почти час.

Я не знал, что страшнее: звонок аппарата за дверью или шаги Галины, которая ходила туда-сюда по плитке.

Наконец вышел врач.

— Мальчик родился. Очень маленький, но дышит сам. Наталья потеряла много крови, однако опасность миновала.

Я прислонился к стене.

Мой сын был жив.

А потом врач добавил:

— Ваша жена просила позвать вас. Только вас.

Галина подняла голову.

— Я тоже её мать теперь, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Ты ею не стала от одного брака.

В палате Наталья была бледной и почти прозрачной. На её запястье стоял пластырь, а рядом с кроватью мерно пищал аппарат. Я сел возле неё и осторожно взял руку.

— Ты здесь? — прошептала она.

— Здесь.

— Ребёнок?

— Дышит. Врачи говорят, он сильный.

Она закрыла глаза.

— Я хотела рассказать тебе в тот первый день.

— Почему не рассказала?

— Потому что твоя мать пришла раньше тебя. Сказала, что если я обвиню её, ты выберешь кровь, а не меня. Я думала, что потеряю тебя.

— Ты чуть не потеряла себя.

Наталья повернула голову к маленькому пластиковому браслету на тумбочке. На нём было написано имя ребёнка: Михаил Андреевич.

— Я не хочу, чтобы он когда-нибудь боялся позвать нас, — сказала она.

— Не будет.

— Даже если это разрушит твою семью?

Я посмотрел на браслет.

— Моя семья сейчас здесь.

За дверью Галина попросила разрешения войти. Я вышел к ней в коридор.

Она стояла, прижимая к груди папку с банковскими документами. Вся её уверенность исчезла. Но я не хотел красивого раскаяния. Мне нужны были действия.

— Ты подпишешь отказ от квартиры и переведёшь деньги Вере Сергеевне, — сказал я. — Потом напишешь Наталье всё, что сделала. Без оправданий.

— А ты меня простишь?

— Я не знаю.

— Ты оставишь меня одну?

— Ты сама сделала так, чтобы Наталья была одна.

Она опустила глаза.

— Я могу увидеть внука?

Я достал из кармана синий больничный ярлык, который снял с накидки. На обратной стороне был номер отделения для недоношенных детей.

— Не сегодня. Сегодня ты пойдёшь и исправишь хотя бы то, что ещё можно исправить.

Галина взяла бумагу, но не ушла.

— Андрей, я действительно хотела быть нужной.

— Быть нужной — это не значит владеть людьми.

Она кивнула и впервые не стала спорить.

Через неделю Наталья смогла сама сесть. Её ноги ещё были забинтованы, а сын оставался под наблюдением врачей. Мы не говорили о счастливом будущем. Мы говорили о расписании кормлений, о перевязках и о том, кто будет встречать Веру Сергеевну в банке.

Галина пришла не с цветами, а с подписанными документами. Она положила их на край стола и не попросила впустить её к ребёнку.

— Я вернула деньги, — сказала она. — И написала заявление о том, что делала.

Наталья долго смотрела на бумаги.

— Я не могу простить вас сейчас.

— Я знаю.

— Но можете однажды доказать, что поняли.

Галина кивнула.

В тот вечер медсестра принесла нам фотографию Михаила. На снимке он был крошечным, с согнутым кулачком и тонкой трубкой возле носа.

Наталья провела пальцем по экрану.

— Он похож на тебя.

— Нет, — сказал я. — Он похож на нас обоих. Но ему не придётся становиться чьей-то собственностью, чтобы его любили.

Наталья улыбнулась — едва заметно, устало, но по-настоящему.