ЧАСТЬ 4
— Завтрашним числом? — переспросила я.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как Валя переставила ногу по линолеуму.
— Да, — сказал нотариус. — Документ зарегистрирован сегодня в восемь сорок две. Но дата составления стоит завтрашняя. И ещё одно: заявление отправлено с устройства, которое числится за вашей квартирой.
Золтан побледнел.
— Это ошибка системы.
— Возможно, — ответил нотариус. — Поэтому я приостановил сделку. Но завтра в девять утра вам нужно приехать ко мне с паспортом и всеми оригиналами.
Связь оборвалась.
Золтан посмотрел на меня так, будто я была не женой, а стеной, которую ему нужно было проломить.
— Аги, послушай меня.
— Я слушала восемь лет.
— Я не хотел причинить тебе вред.
— Ты взял мои деньги, моё имя и моё время.
— Я хотел закрыть долг.
— Ты хотел купить себе выход.
Илона сидела неподвижно, перебирая край клетчатой скатерти. На её пальце дрожало простое серебряное кольцо.
— Золи, — сказала она, — это правда?
Он резко повернулся к матери.
— А что ты хотела? Чтобы вас выселили? Чтобы Эрику забрали в больницу? Я один всё тянул!
— Нет, — ответила Эрика. — Аги тянула.
Эти слова повисли между нами.
Я посмотрела на сестру мужа. Её лицо было измученным, волосы спутались у виска, на пальцах виднелись следы от лекарственного пластыря.
— Почему ты молчала столько лет?
Она опустила глаза.
— Потому что он сказал, что если я заговорю, мама узнает, что квартира заложена. А потом он перестанет приносить лекарства. Я поверила, что у меня нет другого выхода.
— У тебя был я, — сказала я.
Эрика усмехнулась без радости.
— Ты приходила с пакетами и уходила с пустыми руками. Я думала, ты тоже знаешь.
Мне стало больно не от её обвинения, а от того, насколько правдоподобно оно звучало.
Я действительно не знала.
Я приносила еду, меняла бельё, считала таблетки и считала это своей обязанностью. Ни разу не спросила, кто получает деньги, кто подписывает бумаги, кому принадлежит квартира. Я была настолько уставшей, что перестала замечать собственную жизнь.
Золтан схватил папку со стола.
— Мы все можем решить это дома.
Валя шагнула вперёд.
— Нет. Теперь бумаги останутся здесь.
— А ты кто такая?
— Человек, который видел, как ты приезжал ночью к нотариусу. И который больше не собирается делать вид, что ничего не происходит.
Это был первый неожиданный поворот. Валя не просто оказалась соседкой. Она много лет работала помощницей у нотариуса Белецкого и узнала почерк поддельной подписи. Именно она оставила папку в моём шкафчике, потому что не решилась позвонить напрямую.
— Почему ты не сказала мне сразу? — спросила я.
— Потому что твой муж стоял у моего подъезда и обещал выселить меня из комнаты, которую сдаёт Илона. Я испугалась.
Илона медленно подняла голову.
— Комнату? Я никогда не разрешала ему брать за неё деньги.
Золтан резко отвернулся.
Дальше всё произошло быстро, но каждая минута будто резала кожу. Мы поехали к нотариусу вчетвером: я, Эрика, Валя и Илона. Золтан ехал следом, не отставая ни на перекрёсток. В машине пахло лекарствами и мокрой шерстью Эрикиного пледа.
В кабинете Белецкий разложил бумаги на зелёном сукне.
— Вот настоящая доверенность, — сказал он. — Вот поддельное заявление. Вот распечатка переводов с пособия. И вот договор займа, где залогом указана вся квартира, хотя Золтан имел право распоряжаться только своей частью, которой у него нет.
Золтан ударил ладонью по спинке стула.
— Я муж Аги!
— Это не даёт вам права подписывать документы за неё, — ответил нотариус.
— Она сама просила меня заниматься бумагами.
— Нет, — сказала я.
Он повернулся ко мне.
— Подумай о детях. Если меня посадят, кто будет платить за квартиру?
Я почувствовала знакомый страх. Тот самый, которым он годами удерживал меня возле своей семьи: если не ты, всё рухнет.
Но рядом сидела Эрика, а на столе лежали листы с моей поддельной подписью.
— Твоя мастерская? — спросила я. — Куда ушли деньги?
Он молчал.
Белецкий достал ещё один документ.
— Есть и это. Перевод семидесяти тысяч на счёт господина Золтана в день, когда он утверждал, что покупал Эрике специальное кресло.
Эрика закрыла глаза.
Илона тихо произнесла:
— Ты сказал, что кресло стоит сто двадцать.
— Я собирался купить его позже.
— Через три года? — спросила я.
Он вскочил.
— Я не обязан оправдываться перед вами!
— Обязан, — сказала Илона. — Потому что квартира моя.
Эта фраза сломала его сильнее, чем любые угрозы.
Илона подписала распоряжение: продажа отменялась, залог оспаривался, а право на половину квартиры, которое она когда-то передала мне, вступало в силу немедленно. Она также отказалась поддерживать сына деньгами, пока он не вернёт украденное пособие и не признает подделку документов.
Золтан смотрел на неё с недоверием.
— Ты выбрала её?
— Я выбрала того, кто восемь лет приходил, когда я звонила, — ответила Илона. — И мне стыдно, что поняла это так поздно.
Он повернулся ко мне.
— А ты довольна? Теперь у тебя есть половина квартиры. Ты этого хотела?
Я вспомнила Марци с мячом в руках. Его тихое «бабушке, наверное, нужнее». Вспомнила, как дети перестали просить меня прийти, потому что научились не ждать.
— Я хотела, чтобы меня увидели человеком, — сказала я. — Квартира здесь ни при чём.
Через два дня Золтан собрал вещи. Не театрально, не хлопая дверями. Он складывал рубашки в спортивную сумку и всё время оглядывался, будто ожидал, что я остановлю его.
— Куда ты пойдёшь? — спросила я.
— К другу.
— К тому, кому обещал отдать деньги за мастерскую?
Он опустил глаза.
— Я верну всё.
— Начни с пособия Эрики.
Он кивнул.
Это не было раскаянием. Пока нет. Но впервые его обещание имело цену: расписку, график возврата и подпись перед нотариусом. Не мои слёзы. Не моя жалость.
Эрика переехала в комнату рядом с кухней, чтобы ей было легче передвигаться. Мы наняли помощницу на деньги, которые Илона больше не позволила Золтану трогать. Я продолжила приходить к ним, но только по собственному расписанию и не одна.
Самым трудным оказался разговор с детьми.
Мы сидели на ковре в гостиной. Марци держал тот самый мяч, а Дани крутил в пальцах сломанный свисток.
— Папа уходит? — спросил младший.
— Да.
— Потому что мы плохо себя вели?
Я обняла его так крепко, что он уткнулся лицом мне в плечо.
— Нет. Взрослые иногда принимают неправильные решения. Но это никогда не вина детей.
Дани долго молчал, потом спросил:
— Ты придёшь на следующую игру?
Я посмотрела на календарь, где красным была отмечена суббота.
— Я уже поставила напоминание.
— А если бабушке понадобится помощь?
— Помощь будет. Но я тоже буду рядом с вами.
Через неделю Эрика попросила меня принести её блокнот. Она сидела за столом и медленно выводила пальцем даты, которые записывала годами.
— Я хочу дописать последнюю страницу, — сказала она.
— Что ты напишешь?
— Что деньги вернулись. Что квартиру не продали. И что ты больше не приходишь сюда из страха.
Я положила перед ней ручку.
Она долго держала её между пальцами, а потом написала неровными буквами: «Аги пришла не потому, что должна. Она пришла, потому что сама решила».
В тот же день Марци прислал мне фотографию с поля. На снимке он стоял в красной форме, прижав мяч к боку. Под фотографией было сообщение: «Мам, смотри, я забил. Ты была там».
Я открыла снимок прямо в комнате Эрики.
Она прочитала подпись и улыбнулась.
— Значит, всё-таки была?
— Была.
— И не ушла посреди игры?
— Не ушла.
Эрика кивнула и провела ладонью по клетчатой обложке блокнота.
Снаружи на подоконнике лежала красная перчатка Марци — та самая, которой Золтан когда-то пытался заставить меня вернуться. Я не выбросила её. Не из жалости к нему. Просто теперь это была вещь моего сына, а не оружие в чужих руках.
Из кухни донёсся голос Илоны:
— Аги, чай уже остывает!
Я поднялась, взяла перчатку и понесла её детям. Эрика удержала меня за запястье.
— Спасибо, что открыла папку.
Я посмотрела на неровные строки её блокнота.
— Спасибо, что наконец оставила мне место рядом с правдой.
Марци встретил меня у калитки, всё ещё в красной форме, и крикнул:
— Мам, в следующий раз я забью два!
Я надела ему перчатку на ладонь и ответила:
— Тогда я буду считать оба.
Пропустили начало?
