ЧАСТЬ 4
…но и право самостоятельно распоряжаться своей жизнью.
Сообщение закончилось щелчком.
В гостиной никто не двигался.
Потом Мартин тихо сказал:
— Это была попытка запугать вас.
— А если нет? — спросила я.
Женщина из отдела защиты пожилых людей закрыла папку.
— Тогда мы выясним это официально. Сейчас Эвелин не останется одна.
Адриан вскочил.
— Мама, я не знал, что адвокат ей позвонит.
Кларисса резко повернулась к нему.
— Не смей перекладывать всё на меня!
— Ты сказала, что контролируешь ситуацию.
— Потому что ты умолял меня всё контролировать!
Я смотрела на них и чувствовала не торжество, а усталость. Они спорили так, будто меня уже не было в комнате. Будто речь шла не о моей жизни, а о сломанном приборе, который можно было вернуть в магазин.
Полицейские попросили их передать телефоны.
Кларисса отказалась.
— Я звоню своему адвокату.
— Звоните, — ответил сотрудник. — Но сначала пройдите с нами.
Она схватилась за край кресла.
Адриан посмотрел на меня.
— Мама, скажи им, что это недоразумение.
— Это не недоразумение.
— Я твой сын.
— Именно поэтому я так долго молчала.
Он замер.
Мартин получил первый звонок через пять минут после их ухода. Затем второй. Потом телефон зазвонил у меня.
Это был их адвокат.
— Миссис Прайс, предлагаю обсудить мирное решение, — сказал он.
— Вы представляете моего сына или Клариссу?
— Обоих.
— Тогда вы уже не можете представлять ни одного из них.
— Не спешите. Ваша семья может сохранить репутацию.
— Моё имя подделали.
— Молодые люди иногда совершают ошибки.
— Восемьдесят два года — не повод отдавать им дом за ошибку.
На другом конце стало тихо.
— Вы пожалеете, если доведёте это до конца.
— Я уже пожалела, что не сделала этого раньше.
Я положила трубку.
В тот же вечер банк прислал уведомление: кредитная линия закрыта, требования к моей собственности сняты, а материалы переданы следователям. Компания Клариссы заморозила счета.
Через два дня она попыталась вернуть контроль.
В кабинете следователя на стене висели часы с чёрными стрелками. Было десять утра, когда включили аудиозапись.
Сначала прозвучал голос Адриана:
— Если мама подпишет попечительство, дом можно будет продать без её согласия.
Я сидела у окна. На подоконнике лежала моя связка ключей, и латунный ключ тихо звенел каждый раз, когда дрожала рама от ветра.
Затем раздался голос Клариссы:
— Главное — сделать так, чтобы она испугалась одиночества.
Адриан на записи усмехнулся.
— Она всегда боится, что мы уйдём.
Я закрыла глаза.
Это был его голос.
Его смех.
Его слова.
Не чужая запись. Не злой монтаж. Не ошибка.
Он сам произнёс то, что я годами боялась признать.
После прослушивания следователь спросил:
— Вы готовы дать показания?
Я открыла глаза.
— Да.
— Даже если обвинения коснутся вашего сына?
— Особенно если коснутся.
Разбирательство длилось несколько месяцев. Экспертиза подтвердила подделку подписей. Банковские переводы связали деньги с компанией Клариссы. Заявление о моей недееспособности признали частью схемы давления.
Кларисса получила условный срок, обязательные выплаты и запрет распоряжаться чужими финансовыми документами. Адриан признал, что знал о кредите и помогал скрывать долги. Ему назначили общественные работы, возмещение ущерба и запрет занимать руководящие должности в финансовых компаниях.
Я не радовалась.
Просто перестала спасать их от последствий.
Самым тяжёлым оказался не кабинет следователя.
Самым тяжёлым оказался мой дом.
Через неделю после первого заседания я вошла в комнату, где Адриан жил мальчиком. На полке осталась фотография: он в школьной форме, с деревянным самолётом в руках. В шкафу не было ничего, кроме сломанной вешалки и пыли на полу.
Я сняла фотографию.
Потом заметила на ковре маленькую серебряную кисточку от шали Клариссы. Подняла её и выбросила.
Впервые за шесть лет в доме стало пусто.
Но это была хорошая пустота.
Через три месяца я переехала в маленький городок у реки. Дом оказался скромнее прежнего, зато в нём были широкие окна и кухня, где по утрам пахло корицей.
Я начала помогать в мастерской по ремонту старых радиоприёмников. Питер бы улыбнулся, увидев, как я снова сортирую медные провода и протираю деревянные корпуса мягкой тканью.
По четвергам ко мне приезжали Мейрин и Элиза.
Сначала они стеснялись смотреть мне в глаза.
Однажды Мейрин спросила:
— Бабушка, папа правда хотел забрать твой дом?
Мы сидели на веранде. Между нами остывал яблочный пирог.
— Он хотел забрать не только дом, — ответила я.
— А что ещё?
— Моё право самой решать, как жить.
Элиза положила на стол рисунок. На нём был жёлтый дом, река и три фигуры под большим красным солнцем.
— Я нарисовала место, где тебе спокойно, — сказала она.
Я прикрепила рисунок к холодильнику магнитом в форме радиолампы.
В декабре выпал первый снег. Я проснулась рано, включила чайник и увидела, как белые хлопья ложатся на перила. На крыльце стояли мои сапоги, рядом лежала корзина с дровами, а у двери висел новый замок.
Ключ от него был латунным.
Но теперь он открывал только мою дверь.
Телефон зазвонил в субботу вечером.
На экране было имя Адриана.
Я не отвечала.
Он оставил сообщение.
— Мама, я закончил обязательные работы. Кларисса уехала. Я понимаю, что всё разрушил. Дай мне один шанс. Просто поговорить.
Через минуту пришло ещё одно.
— Я всё ещё твой сын.
Я прослушала оба сообщения, а потом перезвонила.
Он ответил сразу.
— Мама?
— Я слышала тебя.
— Можно я приеду?
За окном снег ложился на ступени. В кухне тикали часы, а рисунок Элизы слегка шевелился от тёплого воздуха.
— Нет, Адриан.
Он долго молчал.
— Ты меня больше не любишь?
Я посмотрела на ключ в своей ладони.
— Люблю. Но любовь не даёт тебе права входить в мой дом без разрешения.
— Я изменился.
— Тогда докажи это не словами и не мне.
— Чем же?
— Живи так, чтобы больше никого не приходилось спасать от тебя.
Он заплакал. Тихо, почти по-детски.
Когда-то я бросилась бы его утешать.
В этот раз я просто сказала:
— Береги себя.
И закончила разговор.
Я положила латунный ключ на подоконник. На нём отражился первый снег.
Дом был тихим.
И впервые эта тишина принадлежала мне.
