ЧАСТЬ 4
Я не спросила, откуда у клиники этот номер.
— Кто подал документы? — спросила я.
На том конце повисла короткая пауза.
— Себастьян Монтес.
Он рванулся к телефону, но Мариана загородила дорогу.
— Отойди, — процедил он.
— Ты уже достаточно распорядился чужой жизнью.
Я посмотрела на экран, где продолжал мигать неизвестный номер.
— Я еду.
— Валерия, — сказал Себастьян, — ты не понимаешь. В роддоме лежат документы, которые могут навредить ребёнку.
— Моему ребёнку навредит только человек, подделывающий подписи.
Я взяла пальто со спинки стула. Оно зацепилось металлической застёжкой за ручку коробки, и из архива выпал ещё один сложенный лист.
На нём была печать нотариуса и дата десятилетней давности.
Мариана подняла его.
— Здесь написано: «В случае угрозы матери или ребёнку управление группой передаётся независимому попечителю».
— Кому? — спросила я.
Она перевернула страницу.
— Доктору Антону Саласу.
Имя показалось знакомым. Отец однажды говорил о человеке, который отказался продавать ему землю и вместо этого помог закрыть первый долг компании.
Рикардо побледнел.
— Он председатель наблюдательного совета. И единственный человек, которого Себастьян не смог купить.
Себастьян сжал челюсти.
— Вы все с ума сошли. Этот пункт касается только прямой угрозы.
— Ты подал в клинику отказ от решений за женщину на восьмом месяце беременности, — сказала я. — Разве это не угроза?
Он ничего не ответил.
В машине Марианы я сидела на заднем сиденье, прижимая ладонь к животу. Маттео устроился рядом и держал своего кролика обеими руками.
— Ты ведь не отдашь меня папе? — спросил он.
— Никому тебя не отдам.
— Даже если он будет злиться?
— Даже тогда.
Мариана резко затормозила у родильного отделения. У входа нас уже ждал доктор Салас, высокий седой мужчина с деревянной тростью.
— Валерия Салгадо? — спросил он.
Я кивнула.
— Моя мать оставила вам полномочия?
— Не только мне. Вам самой. Она считала, что однажды вам придётся выбрать между спокойствием и правдой.
— Я выбрала спокойствие.
— Нет, — мягко сказал он. — Вы выбрали, чтобы дети не слышали ваших ссор. Это не одно и то же.
Внутри у меня снова заболел живот.
— Роды начались.
Меня повезли в палату. Через стеклянную перегородку я увидела Себастьяна, который пытался войти следом.
— Я отец! — кричал он.
— Отец не означает распорядитель, — ответил доктор Салас.
Себастьян ударил ладонью по стойке.
— Она не понимает, что делает! У неё нет опыта управления компанией.
Я остановилась у двери палаты.
— А у тебя был опыт отнимать у неё подпись?
Он посмотрел на меня.
— Я сделал всё ради нас.
— Нет. Ты сделал всё ради того, чтобы я никогда не узнала, что всё это время принадлежало мне.
— Я удержал компанию на плаву.
— Тогда почему деньги Камилы лежат в твоих отчётах как расходы на перевозку оборудования?
Его лицо дёрнулось.
Доктор Салас передал мне папку.
— Здесь решение совета. До завершения проверки вы назначаетесь руководителем группы. Рикардо согласился свидетельствовать, Марибель остаётся управляющей, а все счета, оформленные на фирму Камилы, замораживаются.
— А Себастьян?
— У него остаётся право объяснить свои действия. Не право управлять последствиями.
Я вошла в палату.
В следующие часы время рассыпалось на белые стены, горячий воздух и голоса медсестёр. Я слышала, как за дверью Мариана читала Маттео книжку про морских животных. Мальчик иногда спрашивал, скоро ли родится сестра.
Себастьян не ушёл.
Когда появилась наша дочь, я услышала её первый крик и заплакала так, будто во мне наконец лопнула тугая проволока.
Медсестра положила ребёнка мне на грудь.
— Как вы её назовёте?
Я посмотрела на маленькое сморщенное лицо.
— Елена. В честь женщины, которая остановила ложь ещё до того, как я успела подписать её.
Через два часа я вышла в коридор. Себастьян стоял у автомата с водой. В руке он держал старую фотографию, которую нашёл в архиве.
На ней мой отец, моя мать и маленькая я. На обороте было написано: «Валерия должна узнать не то, сколько ей оставили, а почему ей доверили это сохранить».
— Он любил тебя, — сказал Себастьян.
— Это не даёт тебе права говорить от его имени.
— Я боялся, что ты всё продашь.
— Поэтому решил украсть всё первым?
Он опустил фотографию.
— Я думал, ты никогда не станешь сильной.
— А я думала, ты просто ошибся.
Он поднял глаза.
— Можно мне увидеть дочь?
Я долго смотрела на него. За стеклом Маттео показывал Мариане кролика без уха. В палате тихо посапывала Елена.
— Увидеть — можно. Решать за неё — нет.
Это было единственное, что я могла ему оставить.
Себастьян вошёл в палату под наблюдением доктора Саласа. Он подошёл к кровати, но не коснулся ребёнка.
Маттео встал рядом со мной.
— Папа, ты теперь будешь жить с Камилой?
Камила в тот же день забрала вещи из дома и подписала заявление о сотрудничестве с советом. Она отдала квартиру компании и вернула всё, что ещё оставалось на её счетах. Не из любви ко мне. Просто поняла, что Себастьян использовал её так же, как использовал меня.
— Нет, — ответил Себастьян.
— Тогда где?
Он посмотрел на сына.
— Я не знаю.
Маттео протянул ему кролика.
— Подержи. Только не прячь его.
Себастьян взял игрушку обеими руками. На его ладони легла выцветшая заплата, которую я пришила прошлой зимой.
Он хотел что-то сказать, но за его спиной Рикардо положил на стол папку с поддельными отчётами.
— Подпишите признание в передаче полномочий, — сказал он. — И верните всё, что вывели. Иначе совет подаст документы о мошенничестве.
Себастьян посмотрел на папку.
— А если подпишу?
— Тогда Маттео сможет видеть вас по установленному графику, а не через стекло комнаты для посетителей.
Это был первый выбор за весь день, который касался не денег.
Себастьян взял ручку.
Его подпись заняла три секунды.
Моя — всего одну, когда я утвердила Марибель временным директором и отказалась продавать компанию. Я не собиралась превращать отцовское наследство в трофей. В группе работали люди, которые двенадцать лет верили не Себастьяну, а своему труду.
Через неделю я приехала в главный офис с Маттео и новорождённой Еленой. На стене висел старый бронзовый знак компании, потемневший по краям. Марибель поставила передо мной ключи от кабинета.
— Это ваше место.
Я покачала головой.
— Нет. Это место работников. Я буду его хранить.
Маттео подошёл к стеклянной доске и прикрепил рисунок: дом, мальчик, женщина с большим животом и крошечная девочка, закутанная в жёлтое одеяло.
В углу он нарисовал кролика без одного уха.
— Теперь можно написать, что ты моя мама? — спросил он.
Я присела перед ним.
— Можно.
Он взял фломастер и вывел крупными неровными буквами: «Моя мама Валерия».
Потом задумался и добавил ниже: «Папа должен говорить правду».
Я не стала исправлять ни одной буквы.
Из коридора донёсся голос Себастьяна. Он пришёл подписать последний акт передачи полномочий. Маттео не побежал к нему, но и не спрятался за моей спиной.
— Папа, я оставлю тебе кролика на выходные, — сказал он. — Только верни его.
Себастьян кивнул.
— Верну.
— И не говори, что мама нас бросила.
Себастьян посмотрел на меня, потом на рисунок.
— Не буду.
Когда он ушёл, Маттео положил кролика рядом с рисунком. Елена заплакала у меня на руках, и я стала покачивать её, пока мальчик выводил под своей надписью ещё одну строку.
Он долго старался, высунув кончик языка от напряжения.
В конце повернулся ко мне и прочитал вслух:
— «В нашей семье никто не прячет важное в шкафу».
И на стеклянной доске рядом с названием компании остался его неровный кролик — единственный свидетель, которому взрослые наконец поверили.
