ЧАСТЬ 4

Я не успел ответить.

Связь оборвалась.

В зале снова зашумели люди, но теперь этот шум казался далёким. Я слышал только собственное дыхание и тихое жужжание проигрывателя.

— Не езжай один, — сказала Джун.

— Я и не собирался.

— Он специально это сказал, — добавила Клэр. — Хочет разделить нас.

Ава вытерла лицо рукавом мантии.

— Мы двадцать два года были вместе. Он не разрушит это за один вечер.

Элена быстро убрала документы в папку.

— Я уже вызвала независимого нотариуса и попросила клинику ограничить к нему доступ посторонних. Но если он действительно решил оспорить документы, нам понадобится запись разговора и подтверждение его состояния.

— Он записывал себя сам, — сказал я. — Значит, запись есть.

— Запись можно объявить недействительной, если он докажет, что не понимал, что подписывает.

— А если он понимает сейчас?

Элена посмотрела на меня.

— Тогда он просто передумал.

Снаружи, у главного входа, нас ждал мужчина в бежевом пальто. Он держал телефон у уха и всё время поглядывал на двери.

— Это адвокат Дэниела? — спросила Джун.

— Его представитель, — ответила Элена. — И он хочет, чтобы вы подписали отказ от фонда до полуночи.

— Мы ничего не подпишем, — сказала Клэр.

— Хорошо. Тогда идёмте в мой кабинет.

Мы прошли по коридору, где на стенах висели фотографии выпускников. У одной фотографии стекло было треснуто, и в нём отражались наши четыре фигуры: три молодые женщины и один уставший мужчина с медным домиком в руке.

В кабинете Элена включила ноутбук и открыла видеозапись.

На экране появился больничный номер. Дэниел лежал на высокой кровати, серый, худой, с проводами на груди.

Рядом стоял тот самый человек в бежевом пальто.

— Скажи ещё раз, — произнёс он. — Ты подписал документы, потому что Ной угрожал отнять у тебя детей?

Дэниел долго молчал.

Потом ответил:

— Да.

Я замер.

— Скажи увереннее.

— Ной угрожал мне.

Адвокат нажал паузу.

— Это и есть доказательство давления.

— Включите дальше, — сказала Джун.

На записи представитель наклонился к кровати.

— Если они подпишут отказ, фонд снова будет под вашим контролем. А потом мы продадим дом и переведём деньги туда, куда нужно.

— А девочки?

— Девочки получат небольшие выплаты. Не усложняйте.

Дэниел закрыл глаза.

— Ной никогда не согласится.

— Тогда заставьте его испугаться.

На экране Дэниел вдруг повернул голову к камере.

— Вы это записываете?

Мужчина застыл.

— Конечно нет.

— Врёте.

Дэниел говорил с трудом, но голос его стал яснее.

— Я подписал документы добровольно. Ной не угрожал мне. Он спас моих дочерей. Если вы тронете их, я отдам эту запись полиции.

Адвокат выключил экран.

— Это было снято сегодня утром, — сказала Элена. — Медсестра передала копию клинике. Дэниел пытался защитить себя, но записал разговор с вашим противником.

— Значит, он всё-таки сделал хоть что-то правильно, — прошептала Ава.

Я ничего не ответил.

Через час представитель Дэниела позвонил и потребовал переговоров. Через два часа его собственный адвокат отказался вести дело, узнав о записи. К полуночи полиция уже получила материалы о попытке давления на выпускниц и о подделке документов.

Дэниел не был арестован в ту ночь. Он был слишком слаб, а врачи запретили перевозить его. Но его представитель провёл ночь в участке.

На следующий день мы приехали в клинику все вместе.

Дэниел лежал у окна. В палате пахло лекарствами и кипячёным молоком. На тумбочке стоял пластиковый стакан, а рядом — фотография Марии, выцветшая по краям.

Он увидел нас и попытался сесть.

— Не надо, — сказала Джун.

Дэниел опустился обратно.

— Я думал, вы не придёте.

— Мы пришли не ради тебя, — ответила Клэр.

— Знаю.

Я остался у двери.

Дэниел посмотрел на меня.

— Ной, я могу объяснить.

— Ты уже объяснил. На записи.

Он сглотнул.

— Я испугался, что вы всё заберёте.

— Мы ничего у тебя не забирали. У тебя никогда не было того, что мы создали.

Эти слова прозвучали спокойно. Именно поэтому он вздрогнул.

На столе лежал его первый лист — тот самый, который он оставил двадцать два года назад на обороте чека. Элена нашла его в банковском сейфе вместе с остальными документами.

Дэниел посмотрел на него.

— Я писал это в машине и не смог вернуться.

— А я вернулся к ним каждый день, — сказал я.

Он закрыл лицо руками.

Я не чувствовал победы.

Только усталость.

После встречи мы вернулись домой. Девушки поднялись в свою старую комнату, где на стене всё ещё висели три выцветшие фотографии с первого школьного спектакля. На кровати Авы лежал жёлтый плюшевый кролик без одного глаза. На полке Клэр стояла кружка с трещиной. На подоконнике Джун оставила засохший кактус.

Мы решили не продавать дом.

Фонд тоже оставили нетронутым. Каждая из них выбрала свою долю, а мою часть они настояли на том, чтобы я вложил в небольшой дом у озера.

— Ты заслужил место, где ничего не нужно чинить, — сказала Ава.

— Я умею чинить.

— Вот именно, — улыбнулась она. — Теперь попробуй просто жить.

Через три месяца я переехал в соседний город и устроился наставником в мастерскую для подростков. По утрам я открывал окна, варил кофе и впервые за много лет не проверял температуру в трёх комнатах.

Клэр стала врачом в детской больнице.

Ава уехала работать в архитектурное бюро и прислала мне рисунок дома с широким крыльцом.

Джун осталась рядом. Она поступила в аспирантуру и каждое воскресенье приезжала с пирогом, который неизменно подгорал снизу.

— Ты опять сжёг его, — говорил я.

— Это семейный рецепт.

Мы смеялись.

Дэниел пережил операцию. Суд назначил ему лечение и запретил самостоятельно распоряжаться фондом до окончания разбирательства. Его представитель получил срок за подделку бумаг и давление на девушек. Сам Дэниел подписал новое заявление, где отказался от всех претензий.

Он прислал мне письмо через полгода.

«Я не прошу вернуться. Только хочу знать, можно ли однажды увидеть их издалека».

Я долго держал письмо в руках.

Потом написал ответ:

«Если они сами захотят — я не буду мешать. Но я больше не буду решать за них и не буду спасать тебя от твоих последствий».

Девушки прочитали письмо вместе.

Джун первой сказала:

— Это честно.

Я убрал лист в ящик.

В тот вечер выпал первый снег. Я вышел на крыльцо и повесил на новую связку ключей медный домик.

Он был потёрт, потемнел от времени и всё ещё хранил царапину возле цифры четыре.

Когда-то я думал, что этот домик напоминает о двери, у которой меня бросили.