ЧАСТЬ 4

— Аня исчезла из дома десять минут назад…

Павел не успел договорить, как в коридоре раздался звонок. Не телефонный — дверной. Один раз. Потом второй.

Вероника отшатнулась от двери.

— Он нашёл нас.

Я сжала футляр с фотографией. Латунный колос на застёжке впился в ладонь, и боль помогла мне не упасть.

Павел жестом показал нам отойти от входа. За дверью послышались шаги.

— Открывайте, — крикнул Борис. — Иначе девочка пострадает.

Вероника закрыла рот руками.

— Он врёт? — спросила я.

— Не знаю, — прошептала она.

Павел быстро набрал номер полиции, а я посмотрела на экран с последним сообщением от неизвестного номера. Там была фотография Ани. Она сидела в машине, пристёгнутая к детскому креслу, и держала в руках свою жёлтую игрушечную лису.

На заднем стекле отражалась вывеска старой автостанции.

Я узнала место.

Леонид возил меня туда в молодости, когда мы ездили встречать его отца. Старая автостанция стояла на окраине, рядом с заброшенным кирпичным заводом — тем самым зданием, которое было на фотографии сына.

— Он повёз их туда, — сказала я.

— Клару, оставайтесь здесь, — приказал Павел.

— Моя внучка там.

— Там может быть вооружённый человек.

— А мой сын уже три дня связан. Я не собираюсь снова ждать за дверью.

Полиция приехала через семь минут. Борис успел уехать, оставив у офиса только разбитый телефон. На экране осталась включённая запись. Мы услышали собственный разговор, который он записывал через установленный в кабинете микрофон.

Сначала звучал голос Вероники:

— Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко.

Потом мой:

— Ты надела на чужого человека часы моего сына.

И наконец Борис, уже записанный раньше:

— Подпишешь передачу компании — останешься жив.

Он услышал эти слова со стороны, когда полицейский включил запись в машине. И впервые понял, что доказательство против него произносит не чужой человек, а он сам.

Следователь сказал, что Борис мог слышать каждую нашу реплику.

— Он вернётся за документами, — добавил Павел.

— Тогда пусть вернётся, — ответила я.

Мы приехали к кирпичному заводу в сопровождении двух машин. Внутри пахло мокрым кирпичом, машинным маслом и холодной золой. За железной дверью мы нашли Леонида.

Он лежал на полу, связанный пластиковыми стяжками. Лицо было в синяках, но глаза открылись сразу, когда я вошла.

— Мама?

Я опустилась рядом с ним.

— Я здесь.

Он попытался улыбнуться.

— Ты опять опоздала.

Я заплакала и рассмеялась одновременно.

— На этот раз ненадолго.

Полицейские перерезали стяжки. Леонид поднялся, шатаясь, и первым спросил об Ане.

— Её нет здесь, — сказала я. — Мы найдём её.

В ту же минуту во дворе завизжали тормоза. Борис выскочил из автомобиля и приставил нож к горлу Ани. Рядом с ним стояла Вероника. Она приехала следом за нами, не сказав ни слова.

— Отойдите! — крикнул Борис.

Аня плакала, прижимая к груди жёлтую лису.

Леонид сделал шаг вперёд.

— Борис, отпусти её.

— Подпишешь документы — отпущу.

— Компания тебе не принадлежит.

— Скоро будет принадлежать.

Вероника неожиданно шагнула к нему.

— Борис, хватит.

Он повернул голову.

— Ты тоже решила стать героиней?

— Нет, — сказала она. — Я просто больше не буду делать вид, что не слышу тебя.

Она достала из кармана маленький диктофон.

— Всё, что ты сказал мне за эти три дня, записано.

Борис побледнел.

Павел включил громкоговоритель на телефоне. Из динамика прозвучал голос Бориса: «Если мать приедет, времени не останется». Потом его угроза Леониду. Потом приказ увезти Аню.

Борис на секунду потерял внимание.

Этого хватило.

Полицейский сбил его руку, второй оттащил Аню. Нож упал на бетон и зазвенел, будто поставил последнюю точку.

Вероника рухнула на колени.

Леонид обнял дочь, а я держала его за плечо, боясь отпустить.

Борис кричал, что это заговор. Что компания должна была спасти его от долгов. Что он всего лишь хотел вернуть деньги.

Но теперь его слова звучали в записи, перед следователем, перед камерами и перед всеми, кто приехал на завод.

Адвокат Бориса отказался от защиты через два дня, когда увидел документы из сейфа. Подпись Леонида на распоряжении оказалась подделкой. Судмедэкспертиза подтвердила: человек в гробу был не Леонидом, а бывшим водителем Бориса, который числился пропавшим без вести.

Вероника признала, что помогала Борису с телефонами, одеждой и похоронами. Она не знала, что он убьёт Леонида, но знала, что его удерживают. Ей назначили наказание за сокрытие преступления и похищение ребёнка.

Перед тем как её увезли, она подошла ко мне.

— Вы меня ненавидите?

Я посмотрела на её руки. На большом пальце осталась тонкая полоска чёрной туши от документов.

— Я больше не хочу тратить на вас свою жизнь.

Она кивнула, будто это было страшнее ненависти.

Леонид провёл в больнице две недели. Он спал с включённым светом и просыпался от каждого скрипа двери. Я сидела рядом, варила ему рис и каждый раз специально клала сначала чеснок, а потом лук, потому что он в детстве всегда спорил со мной об этом.

Когда его выписали, мы приехали в его квартиру.

Комната Ани была пустой. На полке осталась только одна заколка в форме жёлтой лисы. На стене висел рисунок: дом, три человека и большое солнце, нарисованное неровным оранжевым кругом.

Леонид снял рисунок и долго держал его в руках.

— Я думал, что больше никогда этого не увижу.

— Теперь увидишь каждый день.

Через три месяца он продал долю в компании и открыл небольшую мастерскую по восстановлению старых домов. Павел стал его партнёром. Они работали без роскошных кабинетов, без людей, которые смотрят на часы во время похорон.

Аня пошла в новую школу. По утрам она клала жёлтую лису в рюкзак, хотя давно выросла из таких игрушек.

Я переехала к ним в соседний дом. У меня появилась привычка каждый вечер проверять замок дважды, а каждое воскресенье печь пирог с грушами. Леонид смеялся, что я наконец-то нашла занятие, которое нельзя передать по доверенности.

Первый снег выпал в ноябре.

Аня выбежала во двор и оставила на белой дорожке следы маленьких сапог. Леонид стоял у калитки, закатав рукава, и чинил деревянные качели.

Я достала из шкафа старый кожаный футляр с фотографией. На латунной застёжке всё ещё виднелась царапина в форме пшеничного колоса.

Когда-то я держала его у могилы, уверенная, что потеряла сына.

Теперь Леонид сам вставил фотографию обратно и закрыл футляр.

— Мама, ты идёшь? — крикнул он.

— Иду.

Через полгода пришло письмо от Вероники. Она просила дать ей возможность увидеть Аню и обещала, что всё поняла.

Я показала письмо Леониду.

Он долго молчал.

— Решать должна Аня, когда станет старше, — сказал он.

Я ответила ей одной строкой: «Мы не будем возвращаться туда, где страх называли любовью».