ЧАСТЬ 4

Я приехала к старому кафе на рассвете, хотя Наоми запретила мне ехать одной.

Она всё равно сидела на пассажирском сиденье, держа телефон наготове.

— Если кто-то прислал это, значит, он хочет, чтобы мы приехали, — сказала она.

Кафе стояло у заброшенной заправки. Вывеска над входом мигала через раз, а мокрый асфальт отражал бледное утреннее небо.

У двери нас ждал мужчина в коричневой рабочей куртке.

— Вы Марина?

— Да.

— Меня зовут Олег. Я здесь работал до закрытия кафе.

Он достал из кармана связку ключей, но не сразу открыл дверь.

— Я не хотел вмешиваться. Потом увидел фотографию вашей дочери в материалах, которые оставили на стойке.

— Что произошло на второй остановке?

Олег опустил глаза.

— Дин привёз девочку сюда в тот вечер. Она попросилась в туалет. Он сказал ей ждать в машине.

Я почувствовала, как холод пробирается под воротник.

— Она была одна?

— Минут семь. Может, десять. Он зашёл купить кофе, ругался по телефону. Девочка сидела сзади и плакала.

— Почему вы не позвонили мне?

— Я не знал, кто вы. А потом он вернулся и сказал ей, что если она расскажет, что плакала, то больше не поедет к вам на выходные.

Наоми включила запись разговора.

— У вас сохранились камеры?

Олег кивнул.

— Система автоматически записывала ещё месяц после закрытия. Я думал, всё удалилось, но копия была на старом компьютере.

Внутри кафе пахло пылью, мокрым картоном и старым маслом. На стене висели выцветшие часы, остановившиеся на 8:17. Олег запустил запись.

Мы увидели чёрный внедорожник. Дин вышел, захлопнул дверь и скрылся внутри. Через минуту заднее стекло запотело изнутри. Маленькая ладонь прижалась к нему, оставив влажный след.

Алиса стучала.

Олег на записи выбежал из кафе. Но прежде чем он успел открыть дверь, Дин уже возвращался.

Звук был плохим, однако слова различались.

— Я же сказал: жди молча.

— Мне страшно.

— Страшно будет, если ты опять начнёшь устраивать сцену.

Я отвернулась к стене.

Наоми тихо сказала:

— Этого достаточно, чтобы показать не случайность, а систему поведения.

Я не ответила. Перед глазами стояла ладонь Алисы на запотевшем стекле.

В тот же день Дин позвонил мне двадцать три раза.

Я не отвечала.

Он написал: «Ты разрушишь отношения Алисы с отцом из-за своей одержимости».

Потом: «Дай мне поговорить с ней, и всё закончится».

Потом его адвокат прислал письмо, в котором требовал удалить записи, полученные от Олега.

Наоми ответила одной фразой: «Все материалы переданы в установленном порядке».

Вечером Дин приехал к моему дому. Я увидела его через окно: он стоял у калитки, промокший под дождём, и смотрел на детский велосипед Алисы.

— Марина, выйди, — крикнул он.

Я не вышла.

— Ты не понимаешь, что делаешь!

Наоми уже вызвала патруль, но Дин продолжал говорить, не замечая, что камера у входа записывает каждый звук.

— Я просто хотел, чтобы она не управляла мной! Дети должны слушаться!

Он говорил всё громче.

— Я не запирал её. Я не запрещал воду. Я просто не собирался позволять ей менять наши планы!

Через несколько минут приехала полиция. Дин попытался объяснить, что приехал поговорить, но его голос звучал иначе, когда его слова повторил сотрудник, стоявший рядом.

— Вы сами сказали, что не позволяли ребёнку менять ваши планы?

Дин замолчал.

Это был первый раз, когда он услышал себя со стороны.

В суде через три недели его адвокат отказался представлять прежнюю версию событий. Он попросил перерыв и сказал Дину в коридоре:

— Я не могу утверждать, что записи поддельны. Вы сами подписали противоположное.

Дин сорвался.

— Ты должен защищать меня!

— Я не могу защищать ложь как факт.

На слушании судья выслушала Олега, доктора Паркер, Томаса и Брук. Брук говорила тихо, всё время теребя край рукава.

— Я думала, он просто строгий, — сказала она. — Потом поняла, что он сердится не на поведение Алисы. Он сердится, когда не может управлять всеми вокруг.

Дин сидел рядом со своим новым адвокатом и не смотрел на неё.

Суд временно ограничил его поездки с Алисой, назначил встречи в присутствии специалиста и обязал пройти программу для родителей, работающих с детской тревожностью. Его ходатайство о расширенной опеке отклонили.

Это не было триумфом.

Когда судья закончила, я почувствовала не радость, а усталость, которая накопилась за два года.

После заседания Дин догнал меня у лестницы.

— Ты довольна?

— Нет.

Он явно не ожидал ответа.

— Тогда чего ты хотела?

— Чтобы Алиса могла сказать, что ей нужно, и не боялась последствий.

— Я её отец.

— Именно поэтому ты должен был знать это первым.

Он отвернулся.

Через месяц мы переехали из Александрии в маленький городок у реки. Я устроилась администратором в детскую клинику, где по утрам звенел колокольчик над дверью, а в обед пахло корицей из соседней пекарни.

Алиса начала ходить к детскому психологу. Первые недели она спрашивала разрешения на всё.

— Можно мне налить воды?

— Это не нужно спрашивать.

— Можно взять ещё?

— Всегда.

Однажды она сама поставила металлическую бутылку на кухонный стол и нарисовала рядом жёлтую луну.

— Это теперь наш знак, — сказала она.

— Чего?

— Что можно возвращаться домой.

Я не знала, что ответить, поэтому просто обняла её.

Прошло четыре месяца. Выпал первый снег. Алиса вышла во двор в красной шапке и оставила на белой дорожке цепочку маленьких следов. В рюкзаке у неё лежала бутылка, полная до краёв.

Она всё ещё ездила к Дину, но только на короткие встречи в присутствии специалиста. Он научился спрашивать, нужна ли ей вода, и каждый раз делал это слишком напряжённо, словно читал чужую инструкцию.

Однажды вечером мне пришло от него сообщение.

«Я изменился. Давай отменим ограничения. Мы можем начать сначала».

Следом пришла фотография озера.

Я долго смотрела на экран. Вода на снимке была спокойной, почти чёрной. Когда-то я думала, что спокойствие означает безопасность.

Я ответила: «Начать сначала можно только с правды. Ограничения остаются ради Алисы».

Он написал: «Ты всё ещё наказываешь меня».

Я стёрла сообщение, но не заблокировала его. Не из жалости. Просто больше не хотела принимать решения из страха.

Вечером Алиса сидела за кухонным столом и раскрашивала луну на новом рюкзаке. Металлическая бутылка стояла рядом, блестя в свете лампы.

— Мама, завтра можно взять её в школу?

— Конечно.

— А если я не захочу пить?

— Тогда не пей. А если захочешь — пей.