ЧАСТЬ 4
Я не успел попрощаться с Еленой.
— Что именно он требует? — спросил я, отходя к воротам.
— Немедленного выселения. И говорит, что все бумаги о ремонте поддельные.
В трубке шелестели страницы.
— Еще он написал, что вы вмешиваетесь в частный спор.
— Пусть пишет.
— Андрей, он знаком с окружным начальством.
Я посмотрел на поленья под навесом. Они лежали ровными рядами, сухие и настоящие. В доме уже горел огонь, дети впервые за долгое время не кутались в одеяла.
— Тогда мы тоже будем говорить не шепотом.
В тот же день начались звонки.
Марин позвонил мне лично.
— Ты понимаешь, с кем связался?
— Понимаю.
— У тебя нет права собирать деньги и вмешиваться в мои договоры.
— Зато у меня есть право проверить, почему шестеро детей живут без отопления.
— Они не мои дети.
— Но дом ваш.
Он замолчал.
— Если хочешь сохранить службу, отойди в сторону, — сказал он наконец.
— Если хотите сохранить лицо, перестаньте давить на женщину, которая не может вам ответить.
Я отключился.
Через час позвонил наш начальник.
— Андрей, объясни, почему мне звонят из округа.
— Потому что мы помогли семье купить дров.
— Это благотворительность, а не работа полиции.
— Мы не брали денег себе. Все записано.
— Марин утверждает, что ты заставлял людей жертвовать.
— Пусть покажет хоть одного человека, которого я заставил.
На другом конце повисла тишина.
— У тебя есть доказательства?
— Есть тетрадь, чеки, фотографии дома, показания школы и копия договора.
— Не фотографии. Документы.
— Документы тоже.
Я положил трубку и увидел Раду у стола. Он держал диктофон.
— Ты все записывал?
— Только разговор с Марином. Он сам позвонил на служебный номер.
— Ты предупредил его о записи?
— В начале разговора автоответчик сказал, что линия записывается.
Мы прослушали запись в кабинете начальника через два дня. Марин говорил громко, уверенно, почти смеясь.
— Пусть дети мерзнут, если мать не умеет платить.
Потом он сказал:
— Я специально не чинил печь. Так быстрее заставить ее съехать.
В кабинете стало тихо.
Марин сидел напротив нас. Сначала он улыбался, потом перестал. Когда запись закончилась, он посмотрел на диктофон так, будто тот был живым свидетелем.
— Это вырезано, — сказал он.
— Разговор длился двадцать три минуты, — ответил начальник.
— Я не это имел в виду.
— Мы слышали, что вы имели в виду, — сказал я.
Его адвокат собрал бумаги.
— Нам нужно обсудить позицию.
— Обсуждайте, — ответил начальник. — Но сначала вы подпишете разрешение на проверку договора.
Марин вскочил.
— Вы не можете забрать мой дом!
— Никто не забирает ваш дом, — сказал я. — Вас просят вернуть женщине то, за что она уже заплатила.
Проверка нашла подделанную приписку к договору. Деньги за ремонт Елена никогда не обещала. Более того, Марин получал компенсацию от администрации за отопление дома, но печь так и не починил.
Дело передали в прокуратуру. Марин больше не мог выселить семью до окончания разбирательства. А после экспертизы суд признал дополнительные условия договора незаконными.
Но это произошло позже.
Сначала был вечер, когда Елена вошла в пустую комнату и увидела на стене прямоугольный светлый след от снятой фотографии.
— Здесь дети спали? — спросил я.
— Да. Все трое на двух кроватях.
На подоконнике лежал один предмет: старый красный карандаш с обломанным кончиком. Им Михай рисовал открытку для полицейского участка.
— Он хотел написать всем спасибо, — сказала Елена. — Но карандаш сломался.
— Он может дописать другим.
— Нет. Говорит, этот ему нравится.
Я улыбнулся.
— Тогда пусть хранит.
На следующий день шестеро детей пришли в участок. Они вошли тихо, будто боялись нарушить порядок, и выложили на стол шесть открыток.
На моей было криво написано: «Спасибо, что вы спросили».
Раду отвернулся к окну.
Молодой сержант кашлянул и стал рассматривать свои ботинки.
Михай протянул мне последнюю открытку.
— Это вам.
— Почему мне?
— Потому что вы первый остановились.
Я хотел ответить, но не смог. Просто положил руку ему на плечо.
Через три месяца суд окончательно признал договор незаконным. Марину назначили выплату штрафа и обязали возместить Елене расходы. Он потерял право сдавать дом, а потом уехал из села.
Я не радовался этому.
Наказание не вернуло детям холодные ночи. Не стерло страх с лица Елены. Не сделало Михаю новый рюкзак.
Но теперь у них был дом.
И печь, которая работала.
И запас дров до самой весны.
В феврале я приехал проверить семью. На двери висела новая табличка, вырезанная старшим сыном Елены: «Дом семьи Попеску». Я засмеялся, а Елена покачала головой.
— Это не ваша фамилия.
— Дети решили, что теперь мы все немного свои.
На кухне пахло хлебом и яблоками. Михай сидел за столом и делал уроки. Его новый рюкзак был темно-зеленым, с крепкими застежками. Старый он не выбросил.
— Зачем тебе эта развалина? — спросил я.
— Чтобы помнить.
— О чем?
Он подумал.
— Что надо говорить, когда холодно.
Весной Елена устроилась помощницей в школьную столовую. Работа была тяжелой, но теперь она приходила домой до темноты. Дети по очереди убирали двор, младшая научилась читать, а Михай каждый понедельник приходил к нам в участок и проверял, не нужна ли кому-нибудь помощь.
Однажды он принес мне новый рисунок.
На нем стоял полицейский возле дома, а из трубы шел густой дым. В руке у полицейского был маленький деревянный свисток.
— Вы его нарисовали? — спросил Михай.
— Нет. Его когда-то вырезал мой сын.
— Тогда он тоже герой?
— Нет. Он просто напомнил мне, что иногда нужно остановиться и услышать человека.
Летом мне пришло письмо от Марина. В нем было всего несколько строк.
«Я продал дом. Покупатель готов вернуть вам ключи, если вы подпишете отказ от претензий. Давайте забудем все, как будто ничего не было».
Я перечитал письмо дважды.
Потом ответил:
«Я ничего не буду забывать. Но и ненавидеть вас больше не стану. Это уже не моя жизнь».
Ключи я передал Елене.
Она повесила их возле двери, рядом с детскими открытками.
Первый снег выпал в ноябре. Я снова приехал в село и увидел Михая на крыльце. Он держал в руках тот самый старый красный карандаш. Кончик был по-прежнему обломан, но рядом лежала новая коробка.
— Вы не замерзаете? — спросил я.
— Нет, — ответил он. — У нас теперь хватает дров.
Из дома донесся смех младших детей. В печи потрескивали поленья.
Я сжал в кармане свой деревянный свисток и понял, что больше не боюсь его потерять. Он давно перестал быть просто подарком сына.
Он стал напоминанием о том утре, когда один ребенок шел в школу, опустив голову, а я всего лишь задал вопрос.
Михай поднял ее.
И дом ответил теплом.
Пропустили начало?
