ЧАСТЬ 4
Николай требовал адвоката так громко, будто всё ещё находился в своём кабинете и мог распоряжаться людьми одним движением пальца.
— Я не отвечу ни на один вопрос без защитника!
— Это ваше право, — спокойно сказал следователь. — Но вы всё равно проедете с нами.
Катерина сидела на пластмассовом стуле в коридоре. Её чёрная вуаль лежала рядом, смятая и мокрая. Она пыталась дозвониться кому-то, но каждый раз слышала короткие гудки.
— Они не берут трубку, — прошептала она.
— Кто?
Она подняла на меня глаза.
— Люди, которым я должна.
Я ничего не ответила.
Мне больше не хотелось спасать её от последствий её решений.
Адвокат Николая приехал через двадцать минут. Он был невысоким мужчиной с дорогим портфелем и пятном кофе на манжете. Едва он просмотрел фотографии со склада, запись разговора и поддельное свидетельство, как закрыл папку.
— Я не могу вас представлять, — сказал он Николаю.
— Что значит «не можете»?
— Значит, вы скрыли от меня слишком много.
— Я плачу вам!
— Не настолько, чтобы я пошёл под уголовное дело вместе с вами.
Николай вскочил.
— Вы сейчас уйдёте?
Адвокат застегнул портфель.
— Я уже ушёл.
Николай впервые перестал кричать.
В тот момент я поняла: человек, который привык покупать чужое молчание, больше всего боится тишины.
Следователь включил запись в отдельной комнате. На ней был голос Николая, грубый, усталый, совершенно узнаваемый.
— Подпиши доверенность, Андрей. И твоя мать останется в покое.
— Я не подпишу.
— Тогда она узнает, как легко потерять дом. А ты — как легко потерять жизнь.
Я стояла у стены и слышала эти слова, сказанные тем же человеком, который час назад уверял всех, что переживает за моего сына.
Николай сидел напротив. Его лицо становилось всё белее.
— Это вырвано из контекста, — пробормотал он.
Следователь остановил запись.
— В каком контексте угроза убийством звучит лучше?
Николай отвернулся.
Катерина плакала за стеклом. Когда её привели на допрос, она долго молчала, а потом рассказала всё: о подставных фирмах, о долгах, о складе и о том, как Николай убедил её объявить Андрея погибшим. Она сказала, что хотела только получить доступ к счетам и исчезнуть.
Но исчезнуть не получилось.
Телефон с угрозой проверили первым. Сообщение отправили с запасного аппарата, который нашли в машине Николая. Он утверждал, что не знает, как телефон оказался там. Через два часа эксперты нашли на его пальцах следы порошка из аптечной упаковки, которую Катерина хранила в сумке.
Андрей провёл в клинике ещё девять дней.
На десятый я принесла ему домашний бульон в банке с красной крышкой. Медсестра сказала, что ему нельзя много, но он всё равно попросил ещё ложку.
— Знаешь, что я понял? — сказал он.
— Что нужно слушаться врачей?
Он слабо улыбнулся.
— Что я слишком долго думал, будто могу защитить всех один.
Я поправила край его одеяла.
— А я слишком долго думала, будто мать должна ждать, пока сын сам попросит о помощи.
Мы оба замолчали.
Потом Андрей достал из-под подушки маленькую фотографию. На ней мы стояли у его институтского общежития. Он держал в руке дешёвые часы с треснувшим стеклом и смеялся.
— Я хранил их всё это время, — сказал он. — Не часы. Фотографию.
— А я думала, что ты выбросил всё старое.
— Нет. Просто прятал слишком далеко.
Через месяц состоялось заседание по мере пресечения. Николая оставили под стражей. Катерина признала вину и согласилась сотрудничать со следствием. Компания Андрея не исчезла: Денис и ещё несколько сотрудников помогли восстановить счета, отменили незаконные переводы и вернули часть денег.
Мне не было радости от того, что Николай потерял всё.
Я просто перестала прикрывать его своим молчанием.
Когда мы вышли из здания суда, пошёл первый снег. Андрей шёл медленно, опираясь на трость, а я держала его под локоть.
— Мама, — сказал он, — ты ведь правда встала перед гробом одна?
— Не одна. Со мной была фотография.
— Значит, она спасла меня?
— Нет. Она просто напомнила, что я должна смотреть сама.
Он остановился у ступеней.
— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.
— В город?
— В город. Но не в мою квартиру. Я сниму тебе маленький дом рядом с парком.
— А хозяйство?
— Посадим всё заново.
Так я переехала весной. В новом доме пахло краской, яблоками и влажными досками. По утрам я работала в небольшой мастерской неподалёку и шила чехлы для садовых инструментов. Андрей приходил по средам, сначала прихрамывая, потом всё увереннее.
Он снова начал звонить мне с простыми вопросами.
— Мам, что первым класть на сковороду — лук или чеснок?
— Сначала поздороваться с матерью.
— Здравствуй, мама. Теперь можно чеснок?
— Теперь можно всё.
Через несколько месяцев он привёз мне рисунок своей дочери, маленькой Лизы. Девочка нарисовала дом, жёлтое солнце и женщину в красной косынке.
— Это ты, бабушка, — сказала она. — Ты стоишь перед дверью и никого не пускаешь.
— А почему?
— Потому что внутри хорошие люди.
Я прикрепила рисунок к холодильнику.
Зимой пришло письмо от Катерины. Она писала из следственного изолятора, что раскаялась, что всё поняла, что хочет поговорить с Андреем и начать сначала.
Внизу была приписка: «Я всё ещё люблю его».
Я показала письмо сыну.
Он долго смотрел на страницу.
— Что ты ответишь?
— Ничего.
— Тебе не жалко её?
— Жалко. Но жалость не открывает дверь обратно.
Он кивнул.
— Тогда я тоже не отвечу.
Мы сожгли письмо в металлической печной чаше. Бумага свернулась, буквы исчезли, а красный огонь на мгновение отразился в окне.
Вечером я достала из ящика ту самую фотографию. На ней Андрей стоял молодым, живым и счастливым. На его руке блестели дешёвые часы с треснувшим стеклом.
Я больше не хранила её у сердца.
Я поставила фотографию на полку рядом с рисунком Лизы.
За окном падал снег. В доме звучал смех моего сына и внучки, на кухне шипел чайник, а на стене тихо тикали новые часы.
Старые я оставила рядом с фотографией.
Они больше не отсчитывали время до беды.
Они показывали, что мы успели.
Жизнь продолжалась.
Пропустили начало?
