ЧАСТЬ 4
— …но и тебя, — закончил Ричард, когда следователь вывел его в холл.
Я остался в архиве среди пыльных папок и запаха влажного дерева. На столе лежала фотография Елены Сергеевны, а рядом — мои остановившиеся часы.
Телефон зазвонил почти сразу.
Сначала это был банк.
— Господин Воронов, операция действительно оформлена с использованием ваших данных.
— Я её не совершал.
— Мы понимаем. Но заявление подписано электронной подписью, привязанной к вашему номеру.
Потом позвонила женщина, представившаяся адвокатом Ричарда.
— Вам лучше отозвать показания, — сказала она. — В противном случае вас обвинят в соучастии.
— У вас есть доказательства?
— У нас есть документы, согласно которым вы получали деньги и изображали родственника.
— А у меня есть запись, где ваш клиент признаётся в хищении двадцати восьми миллионов.
В трубке стало тихо.
— Вы не понимаете, с кем связались.
— Теперь понимаю.
Она отключилась.
В коридоре Ричард кричал на полицейских. Его голос отдавался от стен, и в нём уже не было ни богатства, ни власти, только паника.
— Я требую адвоката!
— Он уже отказался ехать, — спокойно ответил следователь.
— Я заплачу ему втрое!
— Он сказал, что не будет представлять человека, который подделывает документы даже для собственного спасения.
Ричард увидел меня.
— Алексей, скажи им, что ты всё придумал!
Я подошёл ближе.
— Я ничего не придумал.
— Ты был нанят мной.
— Да.
— Ты получал деньги.
— Да.
— Значит, ты виновен вместе со мной!
— Нет. Я приходил к вашей матери. А вы приходили к её счетам.
Он открыл рот, но не нашёл ответа.
Через два дня следователь пригласил меня в комнату для допросов. На столе стоял ноутбук, рядом лежала распечатка банковских операций. Ричард сначала отрицал всё. Говорил, что мать путалась, что директор хотел получить деньги, что я был актёром, которому нельзя доверять.
Тогда следователь включил запись.
— Мама, вы должны понять: если кто-то узнает о тех переводах, меня посадят…
Ричард сидел напротив, сцепив руки. Он услышал собственный голос и впервые не смог спрятаться за чужой болезнью.
— Это монтаж, — прошептал он.
— Ваша мать оставила исходный носитель, — ответил следователь. — Экспертиза подтвердила подлинность.
Запись продолжилась. Там был его голос — раздражённый, торопливый, уверенный, что старуха ничего не понимает.
«Подпишите, и я перевезу вас в хороший пансионат. Не подпишете — будете жить здесь до конца».
Ричард закрыл глаза.
— Вы слышите? — спросил следователь.
Он кивнул.
— Это я говорил.
Три слова.
И весь его прежний мир начал рушиться.
После допроса меня отвезли в банк. Специалисты выяснили, что перевод от моего имени был создан с компьютера в кабинете Ричарда. Он хотел вернуть себе деньги, которые платил мне, и одновременно представить меня участником схемы. Но Елена Сергеевна предусмотрела и это: за неделю до смерти она отправила нотариусу копию всех платежей и письмо, где объяснила, почему наняла меня.
Ричард пытался вернуть контроль до последнего.
Он звонил директору.
— Скажите, что Алексей вымогал деньги.
— Нет, — ответил Николай Павлович.
— Я закрою ваш дом престарелых!
— Он уже не ваш.
Елена Сергеевна завещала «Тихую гавань» благотворительному фонду имени своего мужа. Директору оставила право управлять домом, а каждому сотруднику — премию за год. Ричарду не досталось ничего, кроме обязательства возместить ущерб фонду.
Когда я вернулся в её комнату, там было непривычно пусто. Сняли картины, убрали лекарства, сложили вязание. На подоконнике осталась только засохшая фиалка и маленькая фарфоровая ласточка.
Я взял её в ладонь.
Ольга стояла у двери.
— Она просила передать это вам.
— Почему мне?
— Потому что сказала: «Он знает, как возвращать жизнь вещам».
Я улыбнулся сквозь слёзы.
— Я всего лишь починил её радио.
— Для неё это было не «всего лишь».
Через три недели я похоронил свою мать. Елена Сергеевна успела оплатить её лечение ещё до смерти, но я узнал об этом только после похорон. В её завещании не было огромного состояния для меня. Там была оплаченная реабилитация, деньги на лекарства и письмо, написанное неровным почерком.
«Не считай это платой за доброту. Доброта не должна быть долгом».
Я читал эти строки на кухне нашей новой квартиры и долго не мог поднять глаз.
Прошло четыре месяца.
Я устроился администратором в «Тихую гавань». По утрам проверял списки лекарств, чинил радио и учился различать шаги жильцов в коридоре. По средам приносил свежие цветы. Не белые хризантемы — их запах слишком сильно напоминал день её смерти, — а жёлтые нарциссы.
На стене моего кабинета висела фотография Елены Сергеевны. Рядом стояли мои часы. Я отнёс их мастеру, но просил не менять циферблат и не стирать царапину на стекле.
— Они теперь идут, — сказал мастер.
— Пусть идут вместе со мной.
Однажды вечером Ольга привела ко мне маленького мальчика из соседнего дома. Его звали Миша. Он часто приходил к бабушке и боялся заходить в комнату один.
— Ты правда умеешь чинить старые вещи? — спросил он.
— Иногда.
Он протянул мне бумажный рисунок. На нём были три фигуры: мальчик, старушка и огромные часы.
— Это кто? — спросил я.
— Это бабушка. А часы показывают, когда люди возвращаются.
Я присел перед ним.
— А если человек не вернулся?
Миша подумал.
— Тогда надо помнить, что он приходил.
Я не смог ответить сразу.
В тот вечер выпал первый снег. Он ложился на крыльцо тонким светлым слоем, и я впервые за много лет не торопился домой, не считал деньги и не боялся звонка из больницы.
Ричард написал мне через полгода.
Сообщение было коротким: «Я всё потерял. Мама была права насчёт тебя. Приезжай. Нам нужно поговорить».
Я прочитал его утром за стойкой регистрации. За окном дворник счищал снег с дорожки, а в коридоре кто-то включил старое радио.
Я набрал ответ.
«Я больше не буду вас спасать. Надеюсь, однажды вы научитесь жить без того, чтобы заставлять других платить за ваши решения».
Потом удалил переписку.
Не заблокировал. Просто перестал ждать.
Вечером я поднялся в комнату Елены Сергеевны. Там теперь жила другая женщина, но на подоконнике стояла новая фиалка. Я поставил рядом фарфоровую ласточку и завёл часы.
Маятник качнулся.
Время пошло.
И впервые мне не нужно было притворяться чьим-то сыном, чтобы меня ждали.
Пропустили начало?
