ЧАСТЬ 4
Мы выбежали во двор и увидели пламя над мельницей.
Красные искры летели над снегом, а возле конюшни стояли трое вооружённых мужчин. Один держал факел. Второй целился в воздух. Третий прижимал к груди связку ключей.
Крылов толкнул меня плечом.
— Беги к мельнице, если хочешь увидеть сына.
— Ты только что сказал, что он там?
Крылов понял, что проговорился.
Это было всего мгновение, но мне хватило.
Я ударил его почтовой сумкой по лицу. Ключи звякнули о снег.
Фёдор бросился на вооружённого мужчину. Мария схватила Нину за руку и потащила к сараям.
— Степан, сюда!
Я поднял ключи и побежал за ними.
Позади грохнул выстрел. Пуля ударила в деревянный столб, и щепка распорола мне щёку. Я почувствовал кровь, но остановиться не мог.
За мельницей стоял низкий амбар. Дверь была заперта снаружи. Изнутри доносился кашель.
Нина вцепилась в мою шинель.
— Там дети.
Ключи дрожали у меня в пальцах. Второй подошёл к замку.
Дверь открылась.
В темноте сидели семеро детей. Двое совсем маленьких, укрытых мешками. У одного мальчика была перевязана голова. В углу стоял Андрей.
Я узнал его не сразу.
Он похудел, отрастил короткую бороду, а левая рука висела на перевязи. Но глаза были его. Те самые, упрямые и ясные, которые он прятал за шутками, когда боялся за мать.
— Папа, — сказал он.
Я шагнул к нему, но остановился в двух шагах.
Слишком много месяцев я представлял этот момент. В этих представлениях я кричал, обнимал его, падал на колени. А теперь видел перед собой живого человека и не мог поверить, что он не исчезнет, если я моргну.
— Ты жив, — сказал я.
— Пока да.
Мы обнялись. Его шинель была мокрой и пахла дымом, кровью и горькой полынью. Я прижал сына так крепко, что он застонал.
— Прости.
— За что?
— За то, что не пришёл раньше.
— Ты не знал, где я.
— Должен был знать. Я отец.
Андрей отстранился.
— А я должен был написать. Но Крылов перехватил два письма. Третье я отдал Марии.
— Почему не бежал один?
Он посмотрел на детей.
— Потому что они бы не пережили дорогу.
Снаружи раздался крик. Фёдор ворвался в амбар, прижимая ладонь к боку.
— У нас мало времени. Крылов ушёл к мельнице. Он хочет сжечь ведомости вместе с людьми.
— Кто ещё там? — спросил я.
Фёдор тяжело сел на мешок.
— Я видел начальника продовольственной станции. Он приехал с Крыловым. Но есть ещё один человек. Старик Савельев. Он всё время молчал.
Мария побледнела.
— Савельев не старик. Это связной Крылова. Он знает, где спрятан приказ.
Андрей посмотрел на Нину.
— Она видела его.
Девочка кивнула.
— Он отвёз папу Андрея к реке, когда тот был ранен.
Я повернулся к сыну.
— Ты был не на складе?
— Был. Потом меня перевезли в мельничный подвал. Крылов думал, что я отдал приказ кому-то из детей. Он не понимал, что приказ был у Марии.
— А почему Нина?
Андрей улыбнулся устало.
— Потому что она единственная не испугалась. Ей восемь лет, но она запомнила дорогу лучше взрослого.
Нина опустила глаза.
— Он сказал, что его отец суровый.
— Я сказал «строгий», — поправил Андрей.
— Ты сказал «если не послушается, щёлкни его кружкой».
Сын впервые улыбнулся. Я тоже хотел улыбнуться, но в груди стоял такой ком, что лицо не слушалось.
Мы вывели детей через заднюю стену амбара. За оврагом начиналась старая дорога к почте. Я знал её наизусть: где лёд тонкий, где проваливается телега, где под снегом торчит камень.
На половине пути Нина остановилась.
— Там девочка осталась.
— Где?
— В подвале мельницы. Её зовут Лиза. Она знает про приказ.
Андрей схватил меня за рукав.
— Я вернусь за неё.
— Нет, ты едва стоишь.
— Тогда ты.
Мы повернули к мельнице.
Пламя уже перекинулось на боковую стену. Внутри гремели шаги. Крылов кричал кому-то, чтобы поджигали лестницу.
Я вбежал первым.
Внизу, за грудой мешков, плакала девочка лет десяти. Рядом лежал старик Савельев, связанный верёвкой.
— Не трогай её! — крикнул Крылов с лестницы.
В руке он держал пачку бумаг.
— Отдай ведомости, и я выпущу ребёнка.
— Ты уже поджёг мельницу.
— Мне не оставили выбора.
— Тебе оставили детей. Ты выбрал мешки.
Он направил оружие на Лизу.
В этот момент старик Савельев рванул верёвку и бросился на Крылова. Выстрел ушёл в потолок. Бумаги рассыпались по ступеням.
— Я не хотел! — закричал Савельев. — Он приказал! Он сказал, что если я заговорю, моих внуков отправят в тот же подвал!
Крылов ударил его прикладом, но Андрей уже поднялся по лестнице. С раненной рукой он всё равно сбил Крылова с ног.
Мы вытащили Лизу наружу за несколько секунд до того, как рухнула часть крыши.
Документы спасти удалось не все. Но среди обгоревших листов остался приказ с подписью начальника станции и печатью Крылова. А Мария сохранила копии. Андрей сохранил список детей. Савельев сохранил главное — признание, которое произнёс сам, когда думал, что никто не услышит.
Фёдор мог бы увезти Крылова сразу, но я остановил его.
— Сначала отведи детей в почту.
— А он?
Я посмотрел на Крылова. Тот сидел в снегу, прижимая обожжённую ладонь к груди. Всё, ради чего он крал муку, подделывал списки и запирал людей, лежало вокруг него в грязи и пепле. Не деньги. Не власть. Страх, что правда переживёт его.
— Он пойдёт следом, — сказал я. — Но сначала увидит, кого пытался спрятать.
Утром в почтовом доме собрались все спасённые дети. Авдотья Савельевна разлила последние остатки крупяной похлёбки по мискам, не оставив себе ни ложки.
Андрей сел рядом со мной.
— Мама бы сказала, что ты всё-таки поставил третью миску.
— Мама сказала бы, что я опоздал.
— Она сказала бы и то и другое.
Нина держала в руках жестяной цилиндр. Я хотел выбросить его в печь, но она не позволила.
— Пусть будет, — сказала девочка. — Он довёл меня до вас.
— А тебя кто довёл?
Она посмотрела на Андрея.
— Он.
Сын достал из цилиндра последний клочок бумаги. На нём оставалась только одна строка, написанная его рукой: «Если не вернусь, скажите отцу, что я не бросил детей».
Я прочитал её вслух.
Андрей отвернулся к окну. Я положил ладонь ему на плечо.
За стеной дети спорили, кому достанется деревянная ложка с треснувшей ручкой. Крылов ждал у крыльца, окружённый людьми, которым больше не мог приказывать. Мария перевязывала Фёдору бок. Савельев сидел возле печи и повторял имена своих внуков, будто боялся снова их забыть.
А Нина вдруг протянула мне жестяной цилиндр.
— Почтальон, — сказала она, — у вас есть письмо для Андрея?
Я посмотрел на сына.
Он молча вынул из моей сумки чистый лист.
И впервые за всю войну я написал адрес не на чужой конверт, а на листок для своего дома: «Андрею Коршунову. Вручить лично».
