ЧАСТЬ 4
— Где Виктор? — спросил я.
Никто не ответил.
Коридор клиники мгновенно наполнился движением. Полицейские побежали к лестнице, медсестры закрыли двери палат, а Марк выхватил телефон и начал звонить в службу безопасности.
Я стоял под мигающей зелёной лампой и держал записку Анны. Бумага была влажной по краям. На ней остался едва заметный запах мятного крема — такой же запах я помнил с того вечера десять лет назад.
— Виктор исчез через запасной выход, — сказала Лора.
— А камеры?
— Отключены за семь минут до исчезновения Анны.
Сара резко подняла планшет.
— Итан, он вошёл в систему фонда с вашего старого ключа доступа.
— Моего ключа нет у Виктора.
Марк посмотрел на меня.
— Значит, кто-то дал ему доступ.
Я взглянул на близнецов. Мия держала розовый чемодан, а Хейзел сжимала свой фиолетовый кулон. Они сидели на больничных стульях, слишком маленькие для этого коридора и слишком уставшие, чтобы плакать.
— Уведите их в комнату ожидания, — попросил я.
— Я останусь с тобой, — сказала Мия.
— Я никуда не уйду.
— Взрослые всегда так говорят.
У меня перехватило горло.
— Тогда я докажу это не словами.
Через двадцать минут полиция нашла Виктора в подземном гараже. Он пытался уехать на фургоне фонда, но водитель, которого он нанял, отказался открывать ворота после того, как увидел ориентировку.
Анну обнаружили в техническом помещении под лестницей. Она была без сознания, но жива. Рядом лежал рюкзак Виктора и диктофон.
— Он оставил запись, — сказала Лора.
Мы прослушали её в кабинете охраны.
Сначала послышался голос Анны.
— Я не украла деньги. Ты переводил их на счета подставных фирм.
Потом голос Виктора:
— Никто не поверит женщине, которая бросила детей в парке.
— Итан поверит.
— Итан даже не знает, что у него есть дочери.
— Я расскажу ему.
— Тогда девочки исчезнут раньше, чем ты доберёшься до него.
В записи зазвенел металлический удар. Анна вскрикнула.
Я почувствовал, как пальцы сами сжались в кулак.
— Остановите, — сказал Марк.
Но запись продолжалась.
— Ты думаешь, он спасёт тебя? — произнёс Виктор. — Он не спас собственного брата, когда тот просил помощи.
Я замер.
Мой младший брат Даниэль погиб семь лет назад в автомобильной аварии. Все эти годы я считал, что он был один в машине. Виктор знал подробности, которых не мог знать случайный мошенник.
Дальше зазвучал голос Анны, слабый, но ясный:
— Даниэль узнал о переводах. Он хотел рассказать Итану. Ты подстроил аварию.
Лора выключила запись.
В кабинете повисла тишина.
— Это признание? — спросила Сара.
— Это доказательство мотива, — ответил Марк. — Но нам нужны документы.
Документы нашли в розовом чемодане.
Я не открывал его в участке, потому что обещал Мии не трогать мамину вещь. Теперь девочка сама подошла ко мне и расстегнула молнию.
Внутри лежали детские вещи, две куклы без платьев и жёлтая папка, обёрнутая полотенцем. На первой странице стояли номера переводов фонда. На второй — копия отчёта о тормозной системе автомобиля Даниэля. На третьей — заявление Анны, подготовленное для следствия.
Внизу она написала от руки: «Если со мной что-то случится, передайте всё Итану. Девочки — его дети. Он имеет право знать».
Виктору предъявили обвинения в хищении, похищении человека, угрозах и организации аварии. Суд назначил ему содержание под стражей. Остальным сотрудникам фонда пришлось давать показания.
Но самым тяжёлым для меня оказался не суд.
Через два дня Виктора привели в комнату для допросов. Я сидел по другую сторону стекла. Он не знал, что микрофон уже включён.
— Я просто хотел вернуть своё, — сказал он следователю.
— Деньги фонда были вашими?
— Все так делают.
— Вы угрожали Анне?
— Она сама довела ситуацию.
Потом следователь включил запись из гаража. Виктор услышал собственный голос.
«Девочки исчезнут раньше, чем ты доберёшься до него».
Он перестал говорить.
Сначала посмотрел на микрофон.
Потом на свои руки.
— Это смонтировано, — прошептал он.
— Ваш голос подтверждён экспертизой.
Виктор закрыл лицо ладонями. Впервые я увидел в нём не властного руководителя фонда, а человека, который наконец услышал себя со стороны и понял, что оправдания больше не работают.
Анна пришла в себя через три дня.
Она лежала в больничной палате, бледная, с перебинтованным запястьем. На тумбочке стоял стакан воды, а рядом лежало её кольцо с голубым камнем.
Я вошёл один.
— Ты можешь уйти, если хочешь, — сказала она.
— Я уже уходил однажды. Больше не хочу.
Она отвернулась к окну.
— Я писала тебе. Три раза.
— Я не получил писем.
— Виктор перехватывал их. Потом сказал, что ты ответил: «Мне не нужны чужие проблемы».
Я почувствовал, как внутри меня медленно осыпается что-то старое.
— Я бы не написал такого.
— Теперь я знаю.
— Почему ты оставила девочек в парке?
Анна закрыла глаза.
— Я думала, что меня схватят. Если бы они были со мной, Виктор использовал бы их как заложниц. Я велела им ждать до пяти вечера. Но он забрал мой телефон, а потом я потеряла сознание. Они ждали пять дней.
— Ты могла позвонить мне раньше.
— Я боялась, что ты потребуешь их и исчезнешь из их жизни так же быстро, как появился в моей.
Я сел рядом.
— Я не знал о них.
— Теперь знаешь.
Между нами лежало десять лет молчания.
Я не обещал, что всё станет легко. Просто взял её за руку.
Из больницы мы уехали не в мой огромный дом, а в небольшой дом у реки. Он принадлежал мне, но раньше пустовал. Там были три спальни, широкая кухня и скрипучая лестница, по которой ночью было слышно каждый шаг.
Мия спала с включённым ночником.
Хейзел проверяла трижды, заперта ли входная дверь.
Анна месяц просыпалась от любого звука.
А я учился быть отцом без красивых фраз.
Я научился завязывать двойные узлы на кедах. Научился вырезать звёзды из яблок. Научился не покупать детям двадцать одинаковых игрушек, чтобы заглушить собственную вину.
Через шесть недель Виктор отказался от своего адвоката и попытался заключить сделку. Он предложил вернуть деньги, если дело против него смягчат.
Анна отказалась.
Я тоже.
— Мы не обязаны спасать его от последствий, — сказала она.
Это было не мщение. Просто впервые никто не просил нас снова закрыть глаза.
Суд длился несколько месяцев. Виктора признали виновным. Деньги фонда вернули, а «Новую линию» передали независимому попечительскому совету. Из отчёта о смерти Даниэля убрали слово «несчастный случай» и открыли новое расследование.
Я присутствовал на каждом заседании.
Но однажды понял, что больше не смотрю на Виктора.
Я смотрел на Мию и Хейзел.
Они сидели рядом и рисовали на одном листе. Над домом у них получалось огромное жёлтое солнце, хотя в тот день шёл снег.
Прошло пять месяцев.
Мы жили в Портленде, недалеко от парка. Я оставил часть бизнеса управляющим и открыл рядом с фондом мастерскую, где женщины могли бесплатно получить юридическую помощь и временную работу.
Анна стала консультировать их.
По утрам Мия раскладывала на столе карандаши по цветам, а Хейзел оставляла возле моей чашки маленькие бумажные трамваи. Иногда они спорили из-за последней клубники, иногда смеялись так громко, что соседи стучали в стену.
Обычная жизнь оказалась невероятно хрупкой.
И невероятно драгоценной.
В первый снег мы снова пошли в Риверсайд-парк. Мия несла тот самый розовый чемодан, который теперь был пуст. Хейзел надела новое фиолетовое пальто, но медный кулон-трамвайчик оставила на шее.
Под старым вязом Мия остановилась.
— Здесь мы ждали маму.
— Я помню.
— А теперь мы ждём тебя?
Я присел перед ней.
— Нет. Теперь вам не нужно ждать. Я сам всегда буду рядом.
Хейзел достала из кармана маленький рисунок. На нём были четыре фигуры, взявшиеся за руки: она, Мия, Анна и я.
— Ты стоишь слишком далеко, — сказала она.
— Исправлю.
— Уже исправил.
Через неделю мне пришло сообщение с неизвестного номера. Виктор писал из тюрьмы.
«Итан, ты не знаешь всей правды. Мы можем начать сначала. Девочкам нужен настоящий отец, а не человек, который прячется за деньгами».
Я прочитал его дважды.
Потом удалил сообщение.
Не потому, что мне было нечего ответить. А потому, что впервые мне не требовалось ничего доказывать.
В тот вечер Мия заснула на диване, прижав к груди бумажный трамвай. Хейзел оставила на подоконнике свой медный кулон, чтобы утром не потерять его во сне. Анна поставила чайник, и в доме запахло мятой.
Я достал из шкафа красный вязаный носок, найденный в розовом чемодане в тот первый день. К его краю была пришита маленькая латунная бубенчик. Тогда я думал, что это просто детская вещь, случайно оставшаяся среди грязной одежды.
Теперь Мия называла его «звуком дома».
Я повесил носок возле входной двери, рядом с двумя новыми куртками.
Бубенчик тихо звякнул, когда за окном пошёл снег.
И на этот раз никто не ждал, что кто-то вернётся.
Пропустили начало?
