ЧАСТЬ 4
— Там будет ещё один ребёнок…
Я не успела спросить, что он имеет в виду. Связь оборвалась.
За окном палаты серело утро. Клара спала в прозрачной кроватке, укрытая жёлтым одеялом. На её пальце всё ещё был мой след от крошечных ногтей.
Эвелин вырвала телефон из моей руки.
— Ты никуда не поедешь одна.
— Если у него второй ребёнок, мы не можем ждать.
— Это может быть ловушка.
— Конечно, ловушка.
Роза стояла у стены, сжимая края халата.
— Старая пристань принадлежит складам фонда, — сказала она. — Туда свозили коробки с медицинским оборудованием. Но семь месяцев назад оттуда ночью уезжали фургоны без номеров.
Я посмотрела на Клару.
Всю ночь я думала, что спасла её случайно. Теперь случайность казалась слишком удобной.
Лидия Коул знала, что за ней следят. Она знала, что Виктор способен стереть имя из журнала и купить людей в форме. Почему именно отельный контейнер? Почему на ленте оставили буквы? Почему Рейн так быстро узнал обо мне?
Эвелин позвонила в службу защиты детей, но дежурный сказал, что выезд займёт сорок минут.
У нас оставалось двадцать пять.
Я надела форму, поверх неё — старый непромокаемый плащ и спрятала тетрадь в пояс. Перед выходом сняла с Клары больничную ленту, чтобы не дать никому снова стереть её имя.
— Мара, — сказала Эвелин, — если услышишь второй плач, не входи внутрь без меня.
— Я обещаю только не оставлять ребёнка там.
У пристани пахло ржавчиной, мазутом и мокрым деревом. Было без семи восемь. Между складами качался оборванный трос, ударяясь о столб.
— Здесь, — прошептала Роза.
Из серого фургона вышел худой мужчина. В руке он держал конверт из плотной кремовой бумаги.
— Вы пришли одна?
— Нет.
Эвелин показалась из-за бетонной опоры. Мужчина вздрогнул, но не убежал.
— Меня зовут Томас Коул. Я брат Лидии.
Я не сразу поняла смысл этих слов.
— Вы… живы?
— Я был в исправительной колонии, когда Лидия умерла. Виктор устроил всё так, чтобы я не мог забрать Клару. Но Лидия успела передать мне письмо через Розу.
Он протянул конверт.
Почерк на нём был неровный, торопливый. Внутри лежал один лист.
«Если Клара окажется у Мары Эллис, значит, остальные не сработали. Мара не спасает тех, кто богат. Она спасает тех, кого уже списали. Доверься ей. У неё есть причина не проходить мимо».
Я почувствовала, как холод пробрался под плащ.
— Она знала обо мне?
Томас кивнул.
— Лидия работала в «Беллвезере». Она видела, как ты три года назад спрятала под лестницей девочку, которую избил постоялец. Ты вызвала помощь, хотя могла потерять работу. Лидия сказала, что запомнила это.
Я вспомнила тот вечер: маленькую девочку в красных носках, разбитую губу, свои руки, которые дрожали, пока я звонила. Я думала, никто не заметил.
Из фургона донёсся плач.
Эвелин дёрнула дверь.
Внутри стояла переносная люлька. В ней лежал мальчик, совсем новорождённый, с больничной лентой на запястье.
— Он родился вчера, — сказал Томас. — Его мать умерла после операции. Виктор хотел вывезти его сегодня вместе с документами. Он собирал детей, чьи родители не могли защитить их, и продавал сведения о наследстве тем, кто платил.
Я прижала ладонь ко рту.
— Сколько их было?
— Десять подтверждённых. Возможно, больше.
Из-за складов донёсся звук двигателя.
Чёрная машина резко затормозила у ворот. Виктор вышел, держа в руке не оружие, а папку.
— Мара, — сказал он, — вы не понимаете, какую дверь открываете.
— Вы уже открыли её сами. В архиве.
— Тетрадь ничего не значит. А вот документы о вашем выселении значат многое. Я могу оставить вас без работы и жилья к вечеру.
— Вы всё ещё думаете, что пугаете меня деньгами?
— Деньги пугают всех.
— Нет. Только тех, кто верит, что у них ничего больше нет.
Он раскрыл папку.
— Ваша мать умерла в приюте, потому что вы не смогли оплачивать её лечение. Вы годами посылали ей деньги. Вы знаете, сколько стоит один ребёнок для правильного человека? Больше, чем вы заработаете за жизнь.
Томас шагнул вперёд.
— Ты убил Лидию.
Виктор усмехнулся.
— Лидия сама выбрала риск.
Роза подняла телефон.
— Повтори это.
Виктор побледнел.
— Что?
— Я включила запись звонка из архива, — сказала Роза. — С тех пор как ты вошёл, всё передаётся в отдел внутреннего контроля.
Это была не его запись и не заранее приготовленная ловушка. Роза просто сделала то, чего боялась всю жизнь: оставила след, который нельзя было стереть.
Виктор бросился к ней, но Томас перехватил его. Папка упала в грязь. Бумаги разлетелись по доскам причала: поддельные согласия, списки фамилий, банковские переводы.
Эвелин подняла один лист.
— Здесь подпись Джонатана Беллвезера.
Виктор застыл.
— Он знал?
Я спросила это не его, а Томаса.
— Джонатан узнал обо всём три дня назад. Он написал новое завещание и передал его нотариусу. Клара получает не только фонд. Она получает контроль над отелем, когда станет совершеннолетней. Поэтому Виктор торопился.
— А ты? — спросила я у Рейна. — Чего хотел на самом деле?
Он посмотрел на разлетевшиеся бумаги.
— Чтобы Беллвезер не достался ребёнку женщины, которую все считали никем.
— Нет, — сказала я. — Ты хотел, чтобы никто не смог назвать тебя вором.
Сирены раздались далеко, за складскими воротами. Подъехали сотрудники службы защиты детей и представители внутренней безопасности больницы. Виктор не сопротивлялся. Его руки дрожали не от страха перед наказанием, а от того, что его тщательно выстроенная система рассыпалась на мокрых досках.
Но для меня важнее было другое.
Клара и мальчик остались живы.
Томас подписал временное согласие на медицинское сопровождение. Он плакал, когда впервые взял племянницу на руки.
— Я думал, что опоздал навсегда, — сказал он.
— Вы приехали, — ответила я. — Это не одно и то же.
У больницы меня ждала представительница фонда. Она сказала, что Джонатан Беллвезер хочет встретиться со мной. Я отказалась принимать деньги и должность.
— Тогда чего вы хотите? — спросила она.
Я посмотрела на два детских браслета, лежавших в прозрачном пакете.
— Чтобы в отеле больше не было комнат, где людей можно спрятать. Откройте там круглосуточный центр помощи для сотрудников и гостей. Оплатите его из денег фонда. И назовите его именем Лидии Коул.
Она долго молчала, потом кивнула.
Через час я вернулась к Кларе. Девочка проснулась и сразу потянулась ко мне. Я взяла её на руки, а рядом в другой кроватке тихо сопел мальчик, которого ещё утром никто не собирался искать.
На тумбочке лежала больничная лента Клары. Я разгладила её пальцами. Соскобленные буквы уже не могли вернуть прошлое, но теперь имя было записано в трёх местах: в журнале, в свидетельстве и на двери палаты.
Клара издала короткий сердитый звук.
— Да, — прошептала я. — Я слышу тебя.
И впервые за всю эту ночь она не замолчала.
