ЧАСТЬ 4

Внутри медальона была не бумага, а тонкая костяная пластинка. На ней проступала карта дворца, перечёркнутая тремя линиями.

— Северная башня, — сказал Ренар. — Там запечатали источник.

Гаэл попытался встать. Ноги подломились, и я удержала его за плечо.

— Ты едва проснулся.

— А дворец уже просыпается вместе со мной.

По коридору прокатился гул. Камни под ногами дрогнули. Из щелей между плитами потянулся чёрный дым.

Аларик обернулся к Моране.

— Что находится в башне?

Она больше не улыбалась.

— То, что принадлежит короне.

— Ты лгала мне пятьдесят лет.

— Я спасала королевство.

— Ты украла у меня сына.

— Я сохранила вам власть.

Эти слова ударили сильнее любого признания. Морана наконец сказала правду не потому, что раскаялась, а потому, что была уверена: дворец вот-вот уничтожит всех нас.

Она хотела удержать источник проклятия. Он давал королю силу, продлевал жизнь знати и не позволял человеческим армиям приблизиться к замку. Когда Гаэл заболел, Морана испугалась, что вместе с ним исчезнет защита. Поэтому обвинила Серафину, спрятала дневник и приказала врачам поддерживать принца в искусственном сне.

— Ты не лечила его, — сказал Гаэл. — Ты держала меня живым, чтобы печать не ослабла.

— Если бы ты умер, к замку пришли бы все королевства вокруг.

— А если бы я проснулся?

— Тогда печать потребовала бы новую кровь.

Она посмотрела на меня.

На мою ладонь.

Я поняла, почему Морана так торопилась взять образец силой.

— Ей была нужна моя кровь не для лечения, — сказала я. — Она хотела заменить меня источником печати.

Октавиан побледнел.

— Если провести обряд насильно, проклятие не исчезнет. Оно перейдёт на весь дворец.

Камни над нами взорвались мелкой крошкой.

Аларик выхватил меч и приставил его к горлу Мораны.

— Ты поведёшь нас в башню.

— Я не знаю, как закрыть источник.

— Но знаешь, как его открыть.

Морана посмотрела на меня.

— Твоя кровь может запечатать его. Но цена будет высокой.

— Какая?

— Гаэл останется жив, а король потеряет бессмертие. Все, кто пил из чаши источника, состарятся за одну ночь.

В комнате повисло молчание.

Аларик медленно опустил меч.

— Среди них мой народ.

— Среди них твои придворные, — уточнила я. — Те, кто пятьдесят лет позволял тебе верить в ложь.

— И стражники, которые не выбирали эту службу.

— Поэтому решение не может принимать только король.

Гаэл, держась за стену, вышел в коридор.

— Соберите всех во дворе, — сказал он. — Пусть каждый услышит, что случилось.

— Ты не в состоянии отдавать приказы, — прошипела Морана.

— Я был в состоянии слышать вас пятьдесят лет. Этого достаточно.

Через четверть часа двор заполнили жители замка: слуги, солдаты, врачи, знатные семьи. Дождь бил по каменным плитам. На возвышении стоял Аларик, рядом с ним — Гаэл и я. Морана была между двумя стражниками.

Король рассказал о Серафине. О яде. О спрятанном дневнике. О том, как Морана удерживала печать ценой жизни его сына.

Никто не кричал.

Люди просто смотрели на советницу.

— Это неправда, — сказала Морана. — Вы послушаете нищую разносчицу вместо той, кто правила рядом с вами?

Я подняла костяную пластинку.

— Не меня. Послушайте Ренара.

Старик произнёс всё, что помнил. Затем Агата рассказала о медальоне. После этого Октавиан признал, что пятьдесят лет получал приказ давать Гаэлу сонный настой и называл его лекарством.

Гаэл повернулся к отцу.

— Закрой источник.

Аларик смотрел на замок, на своих подданных, на сына, которого потерял ещё живым.

— Если я откажусь, я сохраню силу.

— Но потеряешь королевство, — ответила я.

— Если соглашусь, я стану старым.

— Зато впервые будешь править тем, что осталось, а не тем, что украл у других.

Он взял у меня медальон.

— Ты уверена?

Я посмотрела на Гаэла.

Он не просил меня жертвовать собой. Даже теперь.

— Я уверена, что источник нельзя оставлять в руках одного человека.

Мы поднялись в северную башню. Внутри под каменным полом билось чёрное пламя. Оно не давало тепла, но от него сохли губы и трескалась кожа.

Морана остановилась у круга.

— Я могу провести обряд.

— Нет, — сказала я. — Ты слишком долго решала за всех.

Я встала в центр сама.

— Тогда что ты сделаешь?

Я приложила медальон к камню. Костяная пластинка раскололась, и под ней показался знак Серафины.

— Я не отдам кровь короне. Я отдам её земле.

Октавиан понял первым.

— Источник питается властью. Если кровь будет принята не правителем, а тем, кто пришёл без титула, печать перестанет принадлежать дворцу.

Аларик закрыл глаза.

— Делай.

Я порезала ладонь. Кровь упала на знак.

Чёрное пламя рванулось вверх. Гаэл схватил меня, чтобы я не упала. Снизу донёсся общий крик: стены дворца застонали, будто в них просыпались люди.

Морана бросилась к кругу.

— Остановись! Ты уничтожишь всё, что мы строили!

— Нет, — сказал Гаэл. — Она уничтожает только то, что ты украла.

Морана коснулась края печати и за мгновение постарела. Волосы посеребрились, пальцы покрылись морщинами, но она не отступила.

— Я делала это ради короны!

Аларик ответил ей:

— Нет. Ты делала это ради того, чтобы корона никогда не снялась с твоей головы.

Чёрное пламя погасло.

В башне стало тихо, но это была не мёртвая тишина проклятия. Где-то внизу заплакал ребёнок. Потом засмеялся слуга. На дворе зазвонили колокола, и их звук впервые не был тревожным.

Аларик изменился сильнее всех. Его лицо стало старше, плечи согнулись, а красные глаза потускнели. Он снял корону и положил её на каменный пол.

— Я отрекаюсь от бессмертия, — сказал он. — Но не от ответственности.

Морана не попала в темницу. Гаэл запретил её казнить. Её отправили в северный монастырь, где она должна была переписать дневник Серафины от первой до последней страницы и назвать каждое имя, которое помогло ей скрыть правду.

Октавиан открыл лечебницу для жителей замка. Он больше не называл себя великим лекарем. Только врачом.

Агата осталась во дворце, но потребовала, чтобы ей выделили комнату рядом с кухней. Она сказала, что королевские стены не освобождают человека от необходимости следить за свежестью хлеба.

Гаэлу пришлось учиться ходить заново. Он падал, злился, смеялся и снова поднимался. Я помогала ему не потому, что моя кровь была ключом, а потому, что он однажды позволил мне выбрать.

Через три дня мы вернулись в ту самую комнату, где всё началось. На столе лежала моя корзина. Хлеб давно остыл, но от него всё ещё пахло домом.

Гаэл взял одну буханку и отломил кусок.

— За это мне полагаются три монеты? — спросил он.

— За доставку во дворец — три. За спасение принца — уже четыре.

— У меня нет денег.

— Тогда будешь помогать бабушке разгружать муку.

Он улыбнулся и протянул руку.

Я вложила в неё последнюю тёплую корку.

За стенами дворца снова гремела буря, но теперь ни один колокол не звал стражу. В пальцах Гаэла хрустела хлебная корка, и он тихо сказал:

— Лара, я всё-таки голоден.

Я рассмеялась.

— Значит, проклятие действительно снято.