ЧАСТЬ 4

— Где он? — спросила я.

— В старом актовом зале вашей школы, — ответила Светлана Павловна. — Он ждёт до пяти.

Было без двадцати четыре.

Мы выскочили из банка втроём: я, нотариус и Татьяна. Отец остался у стойки с Кравцовым. Максим задержался возле него, но перед тем как двери лифта закрылись, я услышала его вопрос:

— Почему ты сказал, что мама ничего не оставила?

Отец не ответил.

В школьном коридоре пахло мокрыми куртками, мелом и пылью от старых декораций. Я бежала так быстро, что ремень рюкзака резал плечо. На стенах висели фотографии выпускников, и среди них была мамина — она работала в этой школе учителем музыки.

У актового зала нас встретил сторож Виктор Семёнович. Я видела его каждый день, но никогда не разговаривала дольше пары слов. Сейчас он держал в руках жестяную коробку из-под печенья, перевязанную коричневым шнурком.

— Елена принесла её мне за неделю до больницы, — сказал он. — Попросила отдать тебе, когда исполнится восемнадцать. Но потом Андрей узнал, что она что-то оставила, и начал расспрашивать меня.

— Почему вы молчали три года?

Сторож опустил глаза.

— Потому что испугался. Он однажды прижал меня к стене возле котельной и сказал, что если я заговорю, мой сын потеряет работу в его мастерской.

Татьяна резко вдохнула.

— Андрей не просто проигрывал деньги. Он занимал у всех, кто соглашался ждать.

Виктор Семёнович протянул мне коробку. Шнурок был жёстким, пропитанным пылью. Внутри лежали флешка, три квитанции и письмо на четырёх страницах.

Я узнала мамин почерк сразу — маленький, наклонённый вправо, с длинными хвостиками у букв.

«Лера, если ты читаешь это, значит, тебе уже восемнадцать. Я очень хотела рассказать всё сама, но болезнь не оставила мне времени. Дом купила я, до нашей свадьбы. Андрей помогал с ремонтом, но никогда не был его владельцем. Я передаю его тебе не потому, что стены важнее человека. Я хочу, чтобы у тебя было место, из которого тебя нельзя выгнать чужим страхом».

Я остановилась на последней строке и провела пальцем по бумаге.

«Если Андрей скажет, что всё делал ради семьи, спроси его, куда исчезли деньги от продажи моей машины. Ответ ты найдёшь у нотариуса».

Светлана Павловна побледнела.

— Я думала, этот документ уничтожен.

Она достала из коробки последнюю квитанцию. Это был перевод на счёт «Северного пути», сделанный за два месяца до смерти мамы. Назначение платежа гласило: «возврат личного займа». Подпись получателя принадлежала отцу.

Он не спасал дом.

Он возвращал первый долг, взятый ещё при жизни матери.

В пять десять мы вернулись в банк. Отец стоял у окна, Максим — в стороне, с побелевшими костяшками пальцев. Кравцов положил на стол заключение специалиста: подпись поручителя была выполнена не моей рукой. Копия паспорта оказалась старой, а дата её выдачи не совпадала с датой договора.

— Заём приостанавливается, — сказал Кравцов. — Дом не может быть изъят по подложному поручительству. Но долг остаётся на заёмщике.

Отец усмехнулся.

— У меня нет таких денег.

— Тогда продавай мастерскую, — сказала Татьяна. — Или признавайся, куда ушло остальное.

Он повернулся ко мне.

— Лера, я правда собирался всё вернуть.

— Когда?

— До твоего дня рождения.

— А если бы не получилось?

Он сжал губы.

Я уже знала ответ.

Он бы продал дом. Или заставил меня подписать согласие. Или продолжил бы говорить, что всё принадлежит ему, пока я не поверила бы сама.

Максим подошёл к отцу.

— Ты отправил ей сообщение, что она должна съехать, чтобы продать дом?

Отец резко поднял голову.

— Не вмешивайся.

— Я видел договор в твоём столе, — сказал Максим. — Там была дата продажи через два дня.

Отец замер. В его руке смялась квитанция.

Вот чего он хотел на самом деле: не просто закрыть долги. Он хотел сохранить видимость человека, который всё контролирует. Пока дом оставался его «собственностью», можно было скрывать проигранные деньги, обманывать банк и смотреть детям в глаза.

Но теперь перед ним лежали документы матери, бухгалтерская тетрадь Татьяны и заключение о поддельной подписи.

— Я не буду подавать на тебя заявление, — сказала я.

Отец поднял глаза.

— Почему?

— Потому что мама оставила мне дом, а не желание всю жизнь ходить за тобой по кабинетам. Но ты съедешь из него сегодня. Мастерскую продашь сам. Долг банку погасишь до конца месяца. И подпишешь признание, что не имеешь прав на дом.

— Ты думаешь, я соглашусь?

Светлана Павловна пододвинула ему лист.

— Если не согласитесь, банк передаст материалы о подделке подписи и обмане при оформлении займа. Тогда решать будете уже не вы.

Отец смотрел на бумагу долго. Потом взял ручку.

Его рука дрожала, когда он ставил подпись.

Максим отвернулся. Татьяна закрыла тетрадь. А я впервые за весь день почувствовала не победу, а страшную усталость. Мне было жаль человека, который сам превратил родной дом в залог своей лжи. Но жалость не могла отменить того, что он сделал.

Через час мы приехали на улицу Кедровую. В моей комнате всё осталось так, как я утром оставила: раскрытый учебник, чашка с засохшим какао, школьный пиджак на спинке стула. На кровати лежали две картонные коробки, принесённые отцом.

Максим вошёл следом.

— Я помогу тебе вернуть вещи на полки, — сказал он.

— Ты можешь не помогать.

— Знаю. Но хочу.

Мы молча убирали коробки. В одну я сложила мамины документы, в другую — её письмо и жестяную коробку. Рядом положила фотографию из школьного коридора, которую Виктор Семёнович снял для меня с общего стенда.

Отец стоял в дверях.

— Лера.

Я не обернулась сразу.

— Что?

— Твоя мама действительно купила этот дом сама. Я всегда знал. Она сказала, что оставит его тебе, потому что боялась, что я всё испорчу.

— Она ошиблась только в одном.

— В чём?

— Она думала, что ты испортишь только деньги.

Он прикрыл глаза.

— Я любил её.

— Возможно. Но любовь не даёт права отнимать у человека его имя и подпись.

Он кивнул, будто эта фраза оказалась тяжелее любого обвинения.

Утром следующего дня я села за кухонный стол, где началась вся эта история. Передо мной лежал школьный план подготовки к экзаменам, рядом — мамино письмо. Максим поставил на плиту чайник и впервые не спросил, можно ли ему взять мою кружку.

Отец уехал в мастерскую продавать оборудование. Не исчез, не сбежал и не попросил прощения красивыми словами. Он начал выплачивать долг с того, что действительно мог отдать: станков, машины и собственной гордости.

А я отнесла нотариусу документы, сменила замок на двери своей комнаты и внесла в школьную папку новую фамилию владельца дома.

В графе было написано: «Белова Лера Андреевна».

Я провела по строчке пальцем, а потом убрала мамино письмо в жестяную коробку. На её крышке всё ещё виднелся выцветший рисунок клубники.

Из коридора донёсся голос Максима:

— Лера, чай готов. И… я нашёл под половицей ещё одну мамину записку.

Я подняла голову.

— Что там написано?

Он вошёл, держа в руках сложенный лист, и улыбнулся совсем не так, как утром.

— «Если он снова начнёт говорить, что этот дом его, попроси его посмотреть на стену в гостиной».

Мы пошли туда вместе. Над старым пианино висела фотография мамы, а под ней — маленькая латунная табличка, которую я никогда раньше не замечала.

На ней было выгравировано всего пять слов:

«Елена Белова. Здесь начинается Лерина музыка».