ЧАСТЬ 4
— Ханна, — сказала незнакомая женщина, — если вы хотите, чтобы Лукас остался жив, приезжайте одна на старый склад у реки…
Я посмотрела на Лукаса. Он стоял в коридоре, живой, растерянный и совершенно не понимающий, почему все в палате вдруг замолчали.
— Он рядом со мной, — ответила я.
На другом конце повисла пауза.
— Тогда вы должны были услышать голос не его.
Связь оборвалась.
Я сразу набрала номер экстренной службы. Говорила коротко, без слёз, называя адрес больницы, имена и всё, что успела записать. Дуглас лежал неподвижно, закрыв глаза.
— Ты слышал?
— Да.
— Это была Клэр?
— Нет. Клэр умерла. Но у неё была сестра, Моника. Она работала на Виктора.
Мартин Вейл отступил к двери.
— Я не имею к этому отношения.
— Вы пришли за шкатулкой, — сказала я.
— Меня попросили проверить документы.
— Кто попросил?
Адвокат взглянул на Виктора.
Старик впервые перестал улыбаться.
— Мартин, не смей говорить лишнего.
— Я больше не ваш адвокат, — сказал тот. — С этой минуты я представляю только себя.
Через семь минут в коридоре появились полицейские. Ещё через две — следователи в тёмных куртках. Виктор попытался пройти к выходу, но у двери его остановил молодой офицер.
— Виктор Вейл?
— Вы не имеете права.
— Имеем. Повернитесь.
Виктор посмотрел на сына.
— Дуглас, скажи им, что это безумие.
Дуглас открыл глаза.
— Нет.
Одно слово.
Виктор побледнел так резко, будто из него выпустили кровь.
Следователь забрал кассету, документы и телефон. Я передала ему запись разговора, не упомянув, что руки у меня тряслись так сильно, что едва не выронила аппарат.
Виктор кричал, что мой отец был вором. Повторял, что документы поддельные. Требовал вызвать другого адвоката.
Но затем следователь включил запись, сделанную мною в палате.
— Ваш отец сам подписал признание. Я могу доказать, что он украл всё, — прозвучал голос Виктора.
Старик застыл.
Он услышал себя со стороны.
Потом медленно сел на стул и прошептал:
— Вы не понимаете, что делаете.
— Понимаем, — ответил следователь. — Именно поэтому вы сейчас замолчите.
Расследование длилось почти год. Оригиналы из шкатулки подтвердили подделку подписей, банковские выписки связали Виктора с тайными счетами, а запись отца показала, как началась вся цепочка преступлений. Суд признал Виктора виновным в мошенничестве, угрозах и уничтожении доказательств.
Мартин дал показания и лишился лицензии. Монику нашли на складе у реки. Она не успела причинить Лукасу вред, но призналась, что звонила мне по приказу Виктора.
Клэр не стала для меня чудовищем. В её вещах нашли копии документов и короткую записку: «Я слишком поздно поняла, за кого вышла замуж». Она помогла скрывать счета, но перед смертью попыталась всё исправить.
Дуглас дожил до суда.
В тот день мы сидели в маленькой комнате для свидетелей. Между нами стоял стакан воды, к которому он так и не притронулся.
— Ты ненавидишь меня? — спросил он.
Я долго смотрела на его исхудавшее лицо.
— Я ненавидела годы, которые прожила без ответа.
— Это не одно и то же.
— Нет. Не одно.
— Я любил тебя все эти годы.
— Я знаю.
Он сжал губы.
— Но любовь не отменяет того, что я сделал.
— Я знаю и это.
Дуглас умер через три месяца, ранним утром, когда за окном шёл первый снег. Лукас позвонил мне сам.
— Он оставил вам кое-что, — сказал он.
— Что?
— Последнее письмо. И ключ от дома.
Я не стала забирать дом. Он принадлежал Дугласу, но не мог вернуть мне молодость. Вместо этого попросила Лукаса открыть кабинет отца и вынести оттуда только одну вещь.
Ту самую шкатулку.
Внутри больше не было страшных тайн. Только кольцо, кассета, письмо отца и фотография, где мы с Дугласом сидели под школьными трибунами. На обороте он написал: «Мы ещё не знали, как дорого взрослым обходится чужая честность».
Через полгода я переехала в маленький город у озера. Сняла светлую квартиру над книжной лавкой и устроилась туда на неполный день. По утрам я открывала ставни, ставила чайник и раскладывала на полках книги о путешествиях.
Лукас приезжал по субботам. Он оказался спокойным, внимательным мальчиком, хотя ему уже было тридцать четыре года. Однажды мы сидели на моей кухне, и он спросил:
— Вы когда-нибудь жалели, что пришли в больницу?
Я посмотрела на него.
— Нет.
— Даже после всего?
— Особенно после всего.
Он улыбнулся и достал из сумки рисунок своей маленькой дочери. На нём были озеро, дом и две неровные фигурки под зелёной крышей.
— Это моя дочь нарисовала. Она сказала, что это вы и дедушка нашли дорогу домой.
Я не смогла ответить сразу.
На следующий день выпал снег. Я поставила шкатулку на подоконник, чтобы латунная застёжка поймала свет. Раньше этот блеск заставлял меня думать о потерянной жизни. Теперь — о том, что правда иногда приходит слишком поздно, но всё-таки приходит.
Спустя ещё месяц мне пришло письмо от Виктора из тюрьмы. Он писал, что болен, что сожалеет, что хочет поговорить без адвокатов.
Я прочитала его один раз.
Потом ответила: «Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений. Желаю вам встретить их честно».
И не написала больше ни слова.
Вечером Лукаc позвонил, чтобы спросить, не нужно ли мне привезти продукты. Я сказала, что всё есть. За окном тихо падал снег, а на столе лежало кольцо, которое Дуглас так и не надел мне на палец.
Я не стала его продавать и не стала носить.
Просто убрала в шкатулку рядом с письмом отца.
Потом закрыла крышку.
Латунная застёжка щёлкнула — уже не как замок, а как точка в конце длинной истории.
Я выключила свет и впервые за сорок один год не стала ждать звонка.
Пропустили начало?
