ЧАСТЬ 4
Мы выехали из Ривербенда через семь минут.
Анна сидела рядом, прижимая коробку с письмами к груди. Я вёл машину слишком быстро, но она ни разу не попросила сбавить скорость.
— Ты уверен, что хочешь идти? — спросила она у первого перекрёстка.
— Я уже опоздал на тридцать девять лет.
— Она может кричать.
— Пусть.
— Может сказать, что ненавидит тебя.
Я посмотрел на её отражение в боковом стекле.
— Она имеет право.
Дорога к лечебному центру проходила мимо полей и закрытых бензоколонок. В бардачке лежал медальон Кэрол. Я нашёл его после похорон и с тех пор носил с собой, будто он мог объяснить, кем была женщина, которую я любил.
У входа нас встретила женщина в зелёной форме.
— Клара Браун? — спросил я.
— Палата двести четырнадцать. Но она сказала, что не хочет видеть никого, кроме Анны.
— Я её отец.
Слова прозвучали странно. Будто я произносил чужое имя.
Анна коснулась моего локтя.
— Идём.
Клара лежала у окна, подключённая к прозрачной системе переливания. У неё были короткие тёмные волосы, тонкие запястья и маленький шрам над правой бровью.
Я узнал его.
Когда Анна рассказала о дочери, она упомянула, что Клара упала с велосипеда в шесть лет. Я сам в двадцать лет получил такой же шрам, когда разбил голову о каменную ограду возле колледжа.
Клара открыла глаза.
— Ты Михаил?
— Да.
— Подойди ближе. Я хочу понять, на кого похожа.
Я остановился у кровати.
— На тебя, — сказала она. — Только у тебя подбородок грубее.
У меня перехватило дыхание.
— Клара…
— Не называй меня дочерью. Я пока не знаю, разрешаю ли тебе это.
— Хорошо.
Анна встала у стены, сжимая край своей кофты.
— Мама говорила, что ты бросил её, — продолжила Клара. — Говорила, что ты не хотел ребёнка.
— Это неправда.
— Она показала мне письмо.
— Я его не писал.
— Знаю. Я нашла копию в её шкафу.
Клара с трудом повернула голову.
— Но ты всё равно виноват.
— В чём?
— В том, что поверил, будто прошлое исчезает, если его не трогать.
Я принял удар, не отводя взгляда.
— Да.
Это признание удивило даже меня.
— Я должен был искать Анну. Должен был спросить, почему ты так и не появилась. Должен был заметить, что Кэрол каждый раз меняет тему, когда я говорил о детях. Но я не заметил.
Клара отвернулась к окну.
— Мама сказала, что оставила тебе письмо. Где оно?
Анна достала конверт и передала ей.
Клара прочитала его молча. Потом спросила:
— Ты знал о моём заболевании?
— Нет.
— Донор найден. Совместимость почти полная. Но я отказалась, потому что не хотела получать кровь от человека, которого не существует.
Я подошёл к кровати.
— Я существую. Просто слишком поздно пришёл.
Она посмотрела на меня.
— А если я соглашусь, ты не исчезнешь после лечения?
— У меня осталось не так много времени, но я отдам тебе всё, что есть.
— Не говори красиво. Это раздражает.
— Тогда скажу прямо. Я буду приходить, пока ты сама не попросишь меня уйти.
Клара долго молчала.
Потом протянула руку.
Я коснулся её пальцев. Они были холодными, почти невесомыми.
— У тебя руки как у меня, — сказала она.
— Мне говорили то же самое о твоих глазах.
Врач вошла через несколько минут с папкой и планшетом.
— Клара, нам нужно ваше решение.
— Я согласна на пересадку.
Анна закрыла лицо ладонями.
Я отвернулся, чтобы они не увидели, как меня трясёт.
Но на этом история не закончилась.
Через час в коридоре появилась женщина в дорогом кремовом пальто. Ей было около пятидесяти пяти. Она несла тонкую папку и смотрела на меня с таким презрением, словно заранее вынесла приговор.
— Вы Михаил Браун?
— Да.
— Меня зовут Эвелин. Я сестра Кэрол.
Она положила папку на пластиковый стул.
— Вы не имеете права вмешиваться в жизнь Клары.
— Почему?
— Потому что Кэрол просила меня передать вам это только после начала лечения.
Я открыл папку.
Внутри лежал банковский договор и письмо, написанное за неделю до смерти Кэрол.
Она оставила Кларе всё своё имущество, но с одним условием: деньги нельзя было получить, пока Клара не встретится со мной и Анной.
Кэрол не пыталась купить прощение.
Она заставляла нас встретиться, потому что сама уже не могла исправить то, что разрушила.
Но ниже стояла ещё одна запись.
Кэрол передавала Кларе фонд, созданный из денег, которые тридцать девять лет отправляла Анне. Оказалось, она не просто платила за лечение. Она откладывала средства на образование дочери, каждый год увеличивая сумму.
Анна прочитала письмо и расплакалась.
— Она могла сказать правду, — прошептала она.
— Да, — ответил я.
— Почему не сказала?
Эвелин сжала губы.
— Потому что была трусихой. А потом ложь стала слишком большой, чтобы её признать.
Клара, сидевшая на кровати, услышала последние слова.
— Нет, — сказала она. — Она была не только трусихой.
Мы повернулись к ней.
— Она боялась, что если я узнаю правду, то выберу вас. А она не вынесла бы, что я могу любить кого-то ещё.
Анна опустила глаза.
Я вспомнил Кэрол в больничной палате: её сухие губы, сжатые пальцы, просьбу заранее простить её.
Она не просила забыть.
Она знала, что забыть невозможно.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь её простить, — сказала Клара.
— Не обязана, — ответил я.
— А ты?
Я достал из кармана латунный медальон. Кэрол носила его на тонкой цепочке с нашей первой годовщины. Я положил вещь на край кровати.
— Это принадлежало ей.
Клара не притронулась.
— Зачем ты отдаёшь мне?
— Потому что она всё равно была твоей матерью. Даже когда делала ужасные вещи.
Клара посмотрела на медальон, потом на Анну.
— А ты? Ты тоже простишь её?
Анна провела пальцем по стеклу системы переливания.
— Я не знаю. Но я больше не хочу, чтобы её ложь решала, что я чувствую.
Врач снова вошла.
— Нам пора.
Клара взяла медальон.
— Михаил?
— Да?
— Если я переживу операцию, ты расскажешь мне, как сделал предложение моей матери?
Я улыбнулся сквозь слёзы.
— В коробочке из-под мятных леденцов.
— Романтично.
— Очень глупо.
— Тогда расскажешь всё. Без красивых пропусков.
— Всё.
Медсестра покатила её кровать к операционной. Анна шла с другой стороны и держала дочь за руку.
У самого поворота Клара вдруг остановила их.
— Подождите.
Она протянула мне латунный медальон.
— Открой крышку.
Я нажал на крошечный выступ. Внутри, под потемневшей фотографией, лежала полоска бумаги, сложенная вчетверо.
На ней Кэрол написала всего одну фразу:
«Михаил, если ты читаешь это, значит, она наконец держит тебя за руку. Не отпускай первым».
Я поднял глаза на Клару.
Она сжала мои пальцы.
— Операция продлится несколько часов, — сказала она. — Не уходи.
— Не уйду.
Кровать двинулась дальше.
Анна шла рядом с дочерью, а я держал её руку до самой белой двери, за которой исчезло слово «поздно».
В ладони у Клары тихо звякнул латунный медальон.
Пропустили начало?
