ЧАСТЬ 4
Я успела подхватить Веру за плечи.
Чайник свистел так громко, будто предупреждал весь дом.
— Мам, дыши, — Елена опустилась перед ней на колени. — Смотри на меня.
— Я дышу, — выдавила Вера. — Только сердце устало от чужих решений.
Я вызвала скорую, пока Елена искала лекарства в кухонном шкафу. На дверце висел календарь с зачёркнутыми датами и список расходов, написанный мелким почерком: «хлеб, таблетки, свет, проезд».
Рядом стояло слово «шоколад» и аккуратно проведённая черта.
— У неё такое бывает? — спросила я.
— После приступа два года назад, — ответила Елена. — Она отказалась от обследования. Сказала, что у нас нет денег.
— Но была дача.
Елена подняла на меня глаза.
— Дача, которую ваш муж оставил мне. Вы думаете, я её возьму?
— Не знаю.
— Он пытался купить право называться хорошим отцом. Я не продам ему это право.
Скорая приехала через двадцать минут. Вера сидела на стуле, укрывшись клетчатым пледом, и злилась на всех, кто предлагал ей помощь.
— Не смейте смотреть на меня так, будто я уже умираю, — сказала она фельдшеру.
— Мы смотрим, чтобы вы не умерли сегодня, — ответил тот.
Я поехала вместе с ней в больницу. Елена осталась дома, чтобы собрать документы. В коридоре приёмного отделения пахло хлоркой и мокрыми куртками. Я сидела под светящейся табличкой и держала в руках папку Владимира.
Каждая страница отнимала у него по одному оправданию.
Он не был чудовищем.
Именно это оказалось хуже.
Чудовищу легко не верить. А Владимиру я верила тридцать лет, потому что он умел быть добрым между двумя поступками, от которых другим людям становилось больно.
Утром нотариус приняла нас в небольшом кабинете над аптекой. На стене тикали часы, а на столе лежала толстая книга с лентой-закладкой.
Алексей уже ждал.
Он встал, когда вошли Вера и Елена.
— Вы сын Марины? — спросила Вера.
— Да.
— Тогда мне жаль, что вы узнаёте всё так.
Алексей посмотрел на меня.
— Я знал только, что отец помогал своей первой семье и что мама ревнует к прошлому. Он никогда не говорил о долгах.
— Я не ревновала, — прошептала я.
— Мам, я не обвиняю тебя.
— Но ты думал, что я должна была знать.
— Я думал, что ты знала всё.
Нотариус раскрыла завещание.
— Дача передаётся Елене Владимировне. При её отказе имущество перечисляется в фонд помощи детям с сердечными заболеваниями. Кроме того, имеется отдельное распоряжение о продаже квартиры, в которой Владимир проживал последние годы. Средства должны быть направлены на погашение задолженности Веры Андреевны по лечению.
Вера резко подняла голову.
— У него не было права распоряжаться моей жизнью.
— Он распоряжается своей собственностью, — спокойно сказала нотариус.
— А долг перед дочерью он тоже завещал бумаге?
Елена сжала кулаки.
— Мама, я не возьму дачу.
— Возьмёшь, — сказала я.
Все посмотрели на меня.
Я сама не ожидала, что произнесу это.
— Не как подарок от него. Как то, что он украл у тебя и вернул слишком поздно.
Елена покачала головой.
— Вы хотите почувствовать себя лучше.
— Конечно, хочу. Я всю жизнь чувствовала себя лучше, пока ты платила за моё счастье. Но это не значит, что я теперь откажусь помочь.
— Почему вы говорите «моё»?
Я положила на стол письмо Владимира.
— Потому что это была и моя ответственность. Я знала, что он женат. Знала, что у него есть дочь. Просто решила, что его обещания важнее чужой боли.
Вера отвернулась к окну кабинета. За стеклом аптекарь переставлял коробки на витрине.
— Вы пришли извиниться? — спросила она.
— Нет. Извинение ничего не вернёт.
— Тогда зачем?
— Чтобы перестать повторять его ложь.
Я достала телефон и позвонила сыну.
— Алексей, я хочу, чтобы ты приехал сегодня к Елене. Вместе обсудим дачу.
— Мама, ты уверена?
— Нет. Но уверена, что нельзя оставлять решение за мёртвым человеком.
Елена долго молчала.
— Я не продам дом, — сказала она наконец. — Там стоит его верстак. Он обещал починить мне кресло, когда я была ребёнком.
— Тогда не продавай, — ответила я. — Сдай две комнаты. Деньги пойдут на лечение Веры, а дом останется твоим. Но распоряжаться им будешь ты, не его письмо.
Она посмотрела на мать.
Вера кивнула.
— Сделай так, как хочешь ты.
Это была первая вещь, которую Вера позволила дочери выбрать без страха.
Через неделю мы встретились у дачи. Был март, земля под ногами оставалась чёрной и тяжёлой, а на крыльце ржавел металлический ящик для инструментов. Внутри лежали отвёртки, старый рулон изоленты и деревянная фигурка лодки, которую Владимир вырезал для Алексея.
Алексей приехал с документами.
Елена — с бригадой, которая должна была проверить крышу.
Вера держалась за перила, но стояла сама.
— Я не хочу жить здесь, — сказала она.
— И не должна, — ответила я. — Здесь не музей его вины.
Елена посмотрела на меня.
— Вы будете приезжать?
Вопрос оказался неожиданным.
— Если позволишь.
— Не для того, чтобы смотреть, как мы бедствуем?
— Нет. Я умею покупать молоко и слишком поздно задавать важные вопросы. Могу научиться приезжать вовремя.
Елена впервые улыбнулась, но тут же спрятала улыбку.
— Тогда привозите шоколад. Мама всегда отказывается, но потом спрашивает, почему его нет.
Вера возмущённо подняла палец.
— Не выдумывай.
— Я тридцать лет это слышу, — сказала Елена.
Мы засмеялись. Неловко. Почти испуганно.
Потом Вера позвала меня к старой яблоне.
— Я не стану вашей подругой, Марина.
— Я не прошу.
— И не прощу сразу.
— Я знаю.
Она протянула мне медный футляр для очков.
— Возьмите. Внутри больше ничего нет.
Я открыла его. Там лежал маленький обломок красной пластмассы.
— Что это?
— Кнопка от пальто Владимира. Он оторвал её в тот день, когда уходил. Елена нашла под кроватью. Я хранила, потому что думала: если он вернётся, отдам ему.
— А теперь?
— Теперь пусть лежит у вас. Вы ведь любили его таким, каким он был.
Я сжала футляр.
— Нет. Я любила того, кем он себя со мной называл.
Вера посмотрела на дом, на крышу, на Елену, которая спорила с рабочим о водостоке.
— Иногда разница между этими двумя людьми стоит целой жизни.
Я не стала отвечать.
На крыльце Алексей достал бумаги.
— Елена, подпиши здесь. Деньги от аренды будут поступать на счёт для лечения Веры.
— А ты?
— Я перечислю половину своей доли фонда ремонта. Это не подарок от отца. Это моё решение.
Елена долго смотрела на него, потом подписала.
Вера плакала молча, прижимая ладонь к груди.
Я отошла к верстаку. На дереве остались глубокие следы ножа — Владимир когда-то вырезал лодку, но так и не закончил мачту.
Я взяла карандаш, лежавший среди стружки, и дорисовала одну прямую линию.
Не потому, что хотела закончить его работу.
Потому что рядом стояла Елена и впервые сама решала, куда поплывёт эта лодка.
— Марина, — позвала она.
— Да?
— В субботу привезите шоколад. Только не самый дешёвый.
Я посмотрела на Веру.
Она тяжело вздохнула, но не возразила.
А на кухонном столе впервые за тридцать лет рядом с её лекарствами лежала целая плитка шоколада.
