ЧАСТЬ 4
Я посмотрела на Максима.
Он стоял посреди кухни, бледный, с папкой под мышкой и тем самым выражением лица, которое я раньше принимала за усталость.
Теперь я понимала: он не устал.
Он ждал, что я испугаюсь раньше, чем начну задавать вопросы.
— Я не подтверждала никакую операцию, — сказала я в телефон.
— Код был введён с устройства, зарегистрированного на имя вашего супруга, — ответил сотрудник банка. — Деньги мы пока заблокировали. Вам нужно лично явиться и написать заявление.
— Я приеду.
— И ещё. Не сообщайте никому код отмены. Даже родственникам.
Я медленно положила телефон на стол.
Галина Петровна сидела у стены и держала в руках свой металлический брелок. Чайник больше не звенел. Она сжимала его так сильно, что острые края впились в кожу.
— Ты пытался перевести её деньги? — спросила она сына.
Максим не ответил.
— На чей счёт? — спросила я.
— На временный.
— Чей?
Он провёл ладонью по лицу.
— Моей фирмы.
Я засмеялась, но звук вышел коротким и сухим.
— У тебя нет фирмы.
— Есть небольшое дело.
— Которое закрыли три месяца назад.
Елена, риелтор, резко подняла голову.
— Тогда становится понятно, зачем вам понадобились деньги.
Максим посмотрел на неё с ненавистью.
— Вы вообще кто такая, чтобы судить меня?
— Человек, который видел вашу заявку. И человек, которому вы обещали продать чужую квартиру.
В коридоре скрипнула половица. Настя стояла возле детской, прижимая к груди школьный рюкзак. Я не услышала, когда она проснулась.
— Мам, а мы будем переезжать?
Максим дёрнулся.
— Настя, иди в комнату.
— Ты говорил бабушке, что мы уедем?
Галина Петровна закрыла глаза.
Настя смотрела на отца, и в её руке белела смятая тетрадь. На обложке был нарисован наш подъезд, а возле двери — четыре маленьких квадрата, которые она называла окнами.
— Папа? — повторила она.
Максим сделал шаг к дочери.
— Я хотел, чтобы вам было лучше.
— Тогда почему ты всё делал тайком? — спросила она.
Он остановился.
Это был простой детский вопрос. Но он попал точнее любого обвинения.
Я отвела Настю на кухню и попросила Елену остаться с Лёшей, который проснулся от голосов. Потом мы с Галиной Петровной поехали в банк. Максим хотел ехать с нами.
— Я сам всё объясню, — сказал он у подъезда.
— Нет.
— Ира, это касается нас обоих.
— Нет. Это касается моей подписи, моего счёта и моих детей.
Он схватил меня за локоть.
Галина Петровна ударила его сумкой по руке.
— Убери от неё пальцы.
Максим отступил. На лице у него появилось изумление, будто мать впервые в жизни выбрала не его сторону.
— Мам, ты понимаешь, что делаешь?
— Да, — ответила она. — Я наконец поняла.
В банке выяснилось, что код действительно ввели с его телефона. Заявление на перевод осталось в системе, но деньги удалось сохранить. Мне выдали новый доступ к счёту, заблокировали старый номер для подтверждений и посоветовали обратиться к нотариусу по поводу поддельной доверенности.
Я не стала устраивать длинных разговоров в коридоре банка.
— Максим, сегодня ты заберёшь свои вещи и уйдёшь.
Он уставился на меня.
— Ты выгоняешь меня?
— Я прекращаю жить с человеком, который решил продать квартиру, подделал мою подпись и попытался забрать мои деньги.
— Я делал это ради семьи.
— Нет. Ты делал это, потому что хотел спасти себя от последствий своих решений.
— У меня были долги.
— Ты мог сказать.
— Ты бы не помогла.
— Я бы помогла детям. Но не твоей лжи.
Галина Петровна сидела рядом и не вмешивалась. Только после этих слов она тихо спросила:
— А мои деньги?
Максим опустил голову.
— Я верну.
— Чем?
— Продам машину.
— Её уже нет, — сказала я. — Ты продал её месяц назад. Я видела договор в папке.
Он посмотрел на мать.
Галина Петровна прикрыла лицо ладонями.
Оказалось, она отдала ему свои сбережения не только на задаток за будущую квартиру. Часть денег он потратил на долги фирмы, часть — на лечение отца, а остаток перевёл кредитору, который угрожал забрать его оборудование. Он не был бездушным злодеем из чужой истории. Он действительно когда-то пытался оплатить лечение отца и удержать своё дело.
Но потом испугался признаться, что всё потерял.
Ему было проще украсть у меня право решать, чем сказать: «Я не справляюсь».
Вечером Максим собрал вещи. Он складывал рубашки в спортивную сумку, а я стояла в дверях спальни и смотрела, как человек, с которым я прожила девять лет, не может найти место для собственной зарядки.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл к другу? — спросил он.
— Сегодня — да.
— А дети?
— Увидишь их завтра. Но только после того, как напишешь расписку о возврате денег матери и передашь мне все ключи.
Он достал связку из кармана.
На ней был наш основной ключ, маленький ключ от почтового ящика и копия, которую он когда-то отдал Галине Петровне.
— Мама, отдай свой, — сказал он.
Она сняла брелок-чайник и положила связку на стол.
— Вот.
Максим посмотрел на неё.
— Ты могла сказать мне раньше, что не хочешь переезжать.
— Я говорила. Ты слушал только то, что тебе было удобно.
Он взял ручку и подписал расписку. Не красивыми обещаниями, а конкретными цифрами и датами. Машины у него больше не было, но остались инструменты и оборудование. Их он собирался продать, чтобы вернуть матери хотя бы первую часть денег.
Я не знала, выполнит ли он это.
Но впервые решение должно было зависеть не от его громкости, а от его поступков.
Галина Петровна не ушла сразу. Она стояла в прихожей, держа пальто на сгибе локтя.
— Я понимаю, что вы не хотите меня видеть, — сказала она.
— Я хочу, чтобы вы звонили.
— Даже если это я?
— Особенно если это вы.
Она кивнула.
— Я правда думала, что защищаю сына. Он сказал, что ты собираешься забрать детей и оставить его ни с чем.
— А вы поверили?
— Я хотела поверить. Так было проще, чем признать, что он разрушает всё сам.
Я посмотрела на её ладонь. На коже остались красные следы от брелока.
— Вы можете видеться с детьми. Но не входить без приглашения. И не проверять холодильник, шкафы и мои документы.
— А если я снова забуду?
— Я напомню. Один раз.
Она достала из кармана ключ от квартиры и протянула мне.
Я не взяла его сразу.
— Вы уверены, что это всё?
Галина Петровна положила ключ мне на ладонь.
— Нет. Но я устала делать вид, что этот кусок металла даёт мне право быть нужной.
В субботу она пришла к детям после звонка. Принесла пирог, но не стала сама открывать духовку и проверять, чисто ли внутри. Села на край дивана и спросила Настю, как прошла контрольная.
Лёша долго рассматривал её брелок.
— Бабушка, а чайник теперь будет звонить?
— Только если я сама его потрясу, — ответила она.
Максим не пришёл. Он прислал сообщение, что встретится с детьми во дворе и привезёт подписанные документы. Я не ответила сразу. Потом написала коротко: «В три часа. Не опаздывай».
Он приехал в три ноль семь.
Детям он купил не игрушки, а две новые тетради. Для Насти — в клетку, для Лёши — с машинами. Вручил их неловко, будто не знал, можно ли ещё прикасаться к собственным детям.
Настя взяла тетрадь и спросила:
— Пап, ты правда хотел продать наш дом?
Максим присел перед ней.
— Я хотел решить проблему и сделал всё неправильно.
— Ты больше не будешь брать мамины деньги?
Он посмотрел на меня.
— Не буду.
— И ключ у бабушки больше не будет?
— Не будет.
Настя кивнула, словно проверила самое важное, и ушла к брату.
Максим остался у подъезда. В руке он держал папку с распиской, а на пальце у него была царапина от металлической скобы.
— Ира, я не прошу вернуть всё сразу.
— Я тоже ничего не обещаю.
— Я понял.
— Нет. Понять — это мало. Возвращай деньги. Приходи к детям по договорённости. И никогда больше не трогай мои документы.
Он кивнул.
Я не простила его в тот день.
И не знала, прощу ли когда-нибудь.
Но на кухонном столе лежала связка ключей, а рядом — лист с его подписью, суммой и первой датой возврата. Не оправдание. Не обещание спасти всех одним красивым жестом. Просто то, от чего уже нельзя было отмахнуться.
Галина Петровна сидела рядом с Настей и осторожно держала в руках кружку, дожидаясь, пока внучка сама нальёт ей чай.
Металлический чайник на связке тихо качнулся, но дверь осталась закрыта.
— Бабушка, звони сначала, — сказала Настя.
Галина Петровна посмотрела на меня и ответила:
— Теперь я знаю номер.
