ЧАСТЬ 4
— Надя, — сказала Галина.
Имя повисло между нами, как чужой предмет, случайно оставленный на столе.
Андрей медленно убрал телефон от уха.
— Кто такая Надя?
Галина не ответила. Она смотрела на распечатанный медицинский документ, и в её лице уже не было прежней уверенности. Только усталость и испуг.
Светлана первой нарушила молчание.
— Ваша дочь погибла, Галина Петровна?
Я резко повернулась к ней.
— Какая дочь?
Галина опустилась на край кресла. Кресло жалобно скрипнуло под её весом.
— У меня была дочь Надежда. Старше Андрея на три года.
Андрей застыл.
— Ты никогда о ней не говорила.
— Потому что говорить было не о чем.
— Она умерла?
Галина посмотрела на Лизу. Девочка всё ещё держала розовое полотенце и прятала за ним обрезанные волосы.
— Она ушла из дома, когда ей было девятнадцать. Сказала, что больше не вернётся. Через два года мы узнали, что она умерла в другой стране. Оставила маленькую дочь.
Я почувствовала, как сердце ударило в горло.
— У неё была дочь?
— Да. Надя. Ей было четыре месяца. Я должна была забрать её, но не смогла. Отец ребёнка исчез, документы оказались запутанными. Девочку передали в приёмную семью.
Андрей встал.
— И какое отношение это имеет к Лизе?
— Никакого, — ответила Галина. — Именно поэтому я использовала её медицинскую справку.
Светлана закрыла глаза.
— Вы приложили к заявлению документ Нади?
— Я не собиралась оставлять его там. Мне нужно было показать, что я умею заботиться о ребёнке, что у меня есть опыт, что я родственница…
— Вы подменили данные, — сказала я. — Чтобы получить опеку над Лизой.
Галина вскочила.
— Я боялась потерять ещё одного ребёнка!
— Лиза не ваша утрата, которую можно удержать руками.
— Ты не понимаешь, что значит проснуться и обнаружить, что твой ребёнок исчез из твоей жизни! Я годами искала Надю. Годами! А потом появился Андрюша, но он вырос и уехал. Ты забрала его в другой город, и я снова осталась одна.
Андрей побледнел.
— Я не бросал тебя.
— Ты звонил по воскресеньям. Мне этого было мало.
Лиза подняла голову.
— Бабушка, ты хотела забрать меня вместо Нади?
Галина открыла рот, но не смогла сразу ответить.
Девочка не плакала. И от этого было страшнее.
— Я хотела, чтобы ты осталась со мной, — сказала Галина. — Потому что рядом с тобой мне казалось, что Надя ещё может вернуться.
Лиза прижалась к отцу.
— Но я не Надя.
Галина закрыла лицо.
Я думала, что после этих слов внутри меня поднимется злость. Но пришло другое чувство — тяжёлое, почти жалостливое. Не к поступку. К той пустоте, которую свекровь пыталась заполнить чужой жизнью.
Но жалость не могла отменить сделанное.
Андрей достал из папки заявление и аккуратно разорвал его пополам.
— Ты больше не войдёшь в эту квартиру без нашего разрешения, — сказал он.
— Ты выгонишь мать?
— Я не выгоняю тебя из своей жизни. Я не позволяю тебе оставаться рядом с дочерью без контроля.
Галина схватилась за спинку кресла.
— Ты выбираешь её?
Андрей посмотрел на меня, потом на Лизу.
— Я выбираю ребёнка, которого ты пыталась сделать доказательством своей боли.
В девять утра пришла специалистка из отдела опеки. Она внимательно выслушала нас, осмотрела квартиру, поговорила с Лизой отдельно. Я не пыталась приукрасить ничего: ни свои ссоры с Галиной, ни усталость, ни то, что иногда действительно повышала голос, когда дочь отказывалась делать уроки.
Лиза сказала правду.
— Мама сердится, но она всегда приходит за мной. Бабушка говорила, что мама плохая, если я не соглашусь жить у неё.
Специалистка записала всё в блокнот с зелёной обложкой.
— Временная опека не будет назначена, — сказала она. — Но поддельные документы и попытка вывезти ребёнка из дома требуют отдельного разбирательства.
Галина опустила голову.
— Я не хотела тюрьмы.
— Тогда не надо было превращать страх в подпись, — ответил Андрей.
Светлана передала мне пакет с платьем и заколками.
— Съёмку отменили. Я принесу письменное подтверждение, что не буду использовать фотографии Лизы.
— Спасибо, — сказала я.
— Простите, что не остановила её раньше.
— Вы остановили её сегодня.
Когда все ушли, в ванной осталась прядь волос, застрявшая возле слива. Я подняла её бумажным полотенцем и выбросила. Лиза наблюдала за мной, держа в руках маленькую расчёску с треснувшей ручкой.
— Мам, я больше не буду похожа на себя?
Я присела рядом.
— Будешь. Просто волосы отрастут не сразу.
— А бабушка?
Я не стала обещать, что Галина изменится. Обещания должны быть такими же честными, как подписи на документах.
— Бабушка должна доказать, что понимает, что сделала. Не словами.
Через три дня Галина приехала не одна. С ней был юрист из бесплатной консультации и тонкая папка, уже без металлической застёжки. Она стояла на лестничной площадке и не переступала порог.
— Я принесла отказ от всех заявлений, — сказала она Андрею. — И написала центру, что не имею права подписывать ничего за Лизу.
— Хорошо.
— Я также нашла адрес Нади.
Андрей нахмурился.
— Ты говорила, что она умерла.
— Я ошибалась не в этом. Я ошибалась в том, что перестала искать. Светлана помогла проверить архивы. Надя действительно умерла, но её дочь жива. Её зовут Вероника. Она живёт в другом городе и не знает обо мне.
Галина протянула папку.
— Я не буду разыскивать её тайком. Я отправлю одно письмо через службу, которая занимается поиском родственников. Если она не захочет отвечать, я приму это.
Андрей долго молчал.
— Почему ты рассказываешь это нам?
— Потому что раньше я считала, что любовь даёт мне право решать за всех. Теперь понимаю: иногда она просто делает страх красивым словом.
Лиза стояла за моей спиной. Потом вышла вперёд и спросила:
— Ты больше не будешь стричь меня без разрешения?
Галина посмотрела на её неровные волосы.
— Нет.
— И не будешь говорить, что мама плохая?
— Нет.
— А если тебе станет грустно из-за Нади?
Галина сглотнула.
— Я позвоню взрослому, который умеет помогать. Не тебе.
Лиза подумала и протянула ей ту самую расчёску с треснувшей ручкой.
— Тогда можешь оставить это у себя. Но вернуть, когда мои волосы вырастут.
Галина взяла расчёску обеими руками, словно ей передали не пластмассовую вещь, а разрешение на очень осторожный шаг.
— Договорились.
Она ушла через несколько минут.
Андрей поставил папку с её документами на верхнюю полку, отдельно от школьных бумаг Лизы. Между ними лежала маленькая вишнёвая заколка из прозрачного пакета.
Вечером мы подстригли дочери волосы заново. Уже не ножницами свекрови, а в знакомой парикмахерской, где мастер сначала спросила разрешения у Лизы.
— Какую длину оставляем? — спросила она.
Лиза посмотрела на меня.
— До плеч. И чтобы мама видела каждый срез.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
Волосы падали на белую накидку лёгкими прядями. За каждой из них Лиза следила сама.
А на зеркале, рядом с её отражением, лежала та самая расчёска — треснувшая, но целая.
Пропустили начало?
