ЧАСТЬ 4
…В контору мы приехали втроём: я, Светлана и Алексей. Нина Ивановна осталась в доме под присмотром соседки, потому что Светлана настояла: до выяснения обстоятельств ей нельзя было никуда уходить одной.
Нотариальная контора находилась на первом этаже старого кирпичного здания. В коридоре пахло мокрыми пальто и бумагой. На стене тикали часы, и каждая секунда казалась слишком громкой.
Нас встретил нотариус Виктор Андреевич — невысокий мужчина с серебряной заколкой на галстуке.
— Я звонил вам, — сказал он мне. — Но сообщение отправлял не я.
— Тогда кто?
Он закрыл дверь кабинета.
— Утром ко мне пришёл мужчина, представился вашим мужем и попросил подготовить документы на передачу дома. Он принёс копии паспорта Нины Ивановны и доверенность.
Алексей резко поднял голову.
— Я не приходил.
— Я знаю. Поэтому и вызвал вас. Камера в коридоре записала посетителя.
Виктор Андреевич включил запись.
На экране появился мужчина в тёмной кепке. Лица почти не было видно, но походка сразу показалась знакомой.
Алексей побледнел.
— Это Сергей.
— Кто такой Сергей? — спросила я.
— Мой двоюродный брат. Он работает риелтором.
Светлана медленно поставила ладонь на стол.
— Зачем ему понадобился ваш дом?
Нотариус открыл папку.
— Потому что он уже получил задаток от покупателя. Дом должны были перепродать через цепочку договоров. Ваша свекровь должна была стать формальным владельцем, а затем подписать продажу.
У меня задрожали колени.
— Но Нина Ивановна ничего не подписывала.
— Пока нет. Но доверенность была поддельной.
Алексей сел.
— Сергей сказал маме, что поможет ей оформить дом. Он несколько недель звонил, убеждал, что Галина всё равно уступит, а потом можно будет продать участок и купить ей квартиру в другом городе.
— А тебе что он говорил? — спросила я.
Алексей не ответил сразу.
— Что если я помогу убедить тебя, то после продажи мы получим деньги. Он обещал закрыть мои долги.
Я смотрела на него и чувствовала, как во мне рушится последняя надежда на случайную ошибку.
— Ты согласился?
— Я не думал, что он сможет это сделать. Я подписал бумагу, потому что хотел напугать тебя и заставить согласиться. Мне казалось, что потом всё остановится.
— А если бы не остановилось?
Он опустил лицо.
— Я не знаю.
Вот этот ответ был самым честным за все шесть лет нашего брака.
Виктор Андреевич передал материалы следователю, который приехал через двадцать минут. Сергей попытался позвонить Алексею ещё до того, как мы вышли из кабинета.
— Ответь, — сказала я.
— Зачем?
— Пусть скажет всё сам.
Алексей включил громкую связь.
— Ну что, брат, — раздался голос Сергея. — Твоя жена подписала?
Алексей молчал.
— Не тяни. Покупатель ждать не будет. Тётка уже почти согласна, а ты только изображаешь порядочного.
Я закрыла глаза.
«Почти согласна». «Изображаешь порядочного».
Это были не обвинения со стороны. Это были его собственные слова, сказанные им самому себе каждый день. Теперь он слышал их через динамик и не мог спрятаться за оправданиями.
— Сергей, — сказал Алексей, — ты подделал доверенность?
На том конце повисла пауза.
— Ты чего начинаешь?
— Ответь.
— Не строй из себя святого. Без меня ты бы ничего не получил.
Следователь сделал знак, и Алексей положил телефон на стол. Разговор записывался.
Через час Сергея задержали у нотариальной конторы. Нина Ивановна подписала объяснение и впервые за всё время расплакалась без злости.
— Я думала, что заставляю тебя помочь мне, — сказала она. — А сама чуть не отдала дом чужим людям.
— Вы хотели забрать его у меня.
— Знаю.
Она отвела глаза.
— Простишь?
Я не ответила сразу.
— Я не могу обещать, что всё станет как раньше. Но я не желаю вам зла.
Это было всё, что я могла дать.
Алексею адвокат отказался помогать с попыткой оспорить документы. Он сказал ему прямо:
— Вы не жертва обстоятельств. Вы сознательно участвовали в давлении на собственную жену.
Через неделю Алексей собрал вещи. Он стоял в прихожей и держал тот самый ключ с медной лодкой.
— Я могу остаться хотя бы на несколько дней? — спросил он.
— Нет.
— Галина, я понял.
— Понять — не значит получить обратно доверие.
Он положил ключ на тумбу.
— Я всё исправлю.
— Начни с того, что перестань исправлять мою жизнь без меня.
Когда дверь закрылась, дом впервые за много дней замолчал.
В гостевой комнате осталась только вмятина на покрывале и круглый след от стакана на подоконнике. Я сняла клетчатую накидку, открыла окно и вынесла чемоданы Нины Ивановны на крыльцо.
Потом вернула на подоконник сухие ветки рябины.
Через три месяца дело Сергея передали в суд. Он признал подделку документов и попытку мошенничества. Нина Ивановна вернулась в свою квартиру, но продала её сама позже, когда нашла небольшую тёплую студию на первом этаже рядом с поликлиникой. Я помогла ей выбрать мебель, однако жить вместе мы не стали.
С Алексеем мы развелись спокойно. Без громких сцен. Без взаимных обвинений в коридоре суда.
Он несколько раз писал мне.
«Я скучаю по дому».
«Давай поговорим».
«Я стал другим».
Последнее сообщение пришло в ноябре, когда за окнами впервые пошёл снег.
«Можно я приеду? Я хочу вернуть всё, что разрушил».
Я долго смотрела на экран. Потом написала:
«Вернуть можно вещи. Доверие возвращается только поступками, а мы больше не вместе».
И удалила переписку.
Я снова начала работать в кабинете у окна. По утрам заваривала кофе в маленькой глиняной чашке, которую слепила сама на первом занятии по керамике. Вечерами топила печь и слушала, как потрескивают поленья.
Светлана иногда приезжала ко мне с дочерью Машей. Девочка рисовала за кухонным столом и однажды подарила мне картинку: дом, озеро и женщина, стоящая у открытой двери.
— Это ты? — спросила я.
— Да. Ты никого не боишься.
Я улыбнулась.
— Иногда боюсь.
— Но всё равно открываешь дверь?
Я посмотрела на рисунок.
— Только тем, кого сама приглашаю.
Дом больше не казался местом, которое нужно защищать каждую минуту. Он стал просто моим домом. В нём снова пахло яблоками, воском и дымом от печи. На террасе я посадила новую рябину вместо засохших веток.
В декабре выпал первый настоящий снег. Я вышла к калитке, подняла с тумбы ключ и услышала знакомый тихий звон медной лодки.
Когда-то этот звук означал для меня безопасность.
Потом — угрозу.
А теперь он означал только одно: дверь открывается с моей руки.
И я больше никому её не отдаю.
Пропустили начало?
