ЧАСТЬ 4

— Пап, сколько ты должен? — спросил Костя.

Виктор Андреевич сидел на краю стула, прижимая ладонь к груди. Галина Петровна стояла рядом и теребила край фартука.

— Не так много, — сказала она.

— Я спросил не тебя.

Отец назвал сумму.

Она оказалась почти вдвое больше той, которую Костя собирался закрыть из денег за квартиру.

Я почувствовала, как холод поднимается от пальцев к плечам. Все эти разговоры о грядках, семейном счастье и помощи сыну имели под собой не только жадность. Они пытались продать единственное жильё, чтобы погасить долг, о котором Костя даже не знал.

— Почему вы мне не сказали? — спросил он.

— Ты бы начал читать нотации, — ответил Виктор. — А мать решила, что после продажи всё уладится.

— Вы хотели отдать нам квартиру и переехать в мой дом, чтобы я расплатился за ваш кредит?

Галина Петровна вспыхнула.

— Мы хотели быть рядом с сыном!

— Вы хотели, чтобы я не узнал, сколько всё стоит.

— Мы родители!

— А я ваш банкомат?

Он сказал это без крика. Именно поэтому реплика прозвучала так тяжело.

Врач приехал через двадцать минут. У Галины Петровны оказалось резко повышено давление, но опасности не было. Пока фельдшер измерял ей пульс, Костя стоял в коридоре и смотрел на разорванный договор.

Я вышла к нему.

— Костя, долг твоего отца не становится твоим автоматически.

— Я знаю.

— Но если ты возьмёшь новый кредит, чтобы закрыть старый, он станет твоим.

— Я тоже знаю.

— Тогда решай не из страха.

Он повернулся ко мне.

— Ты уйдёшь, если я помогу им?

— Я уйду, если ты снова решишь за меня. Помощь родителям не должна начинаться с того, что ты отнимаешь у нас дом и превращаешь меня в обслуживающий персонал.

Костя кивнул. На этот раз не матери. Мне.

После ухода врача он сел напротив родителей и достал блокнот.

— У нас будет три условия. Первое: квартира не продаётся, пока банк не даст точный расчёт долга. Второе: я не беру кредит на себя без письменного согласия Марины. Третье: если мы ищем вам жильё рядом, оно оформляется на вас, а не на меня.

Галина Петровна смотрела на него так, будто перед ней сидел чужой человек.

— Ты будешь обсуждать семью на бумаге?

— Да. Потому что устные обещания уже привели нас сюда.

Виктор опустил голову.

— Я согласен.

Галина молчала. Потом спросила:

— А если денег не хватит?

— Тогда мы найдём другой способ. Я помогу с платежами столько, сколько могу. Но Марина не будет жить в вашем доме, и вы не будете жить в нашем.

Я ожидала нового скандала. Но Галина Петровна вдруг села и закрыла лицо ладонями.

— Я всю жизнь боялась остаться никому не нужной, — сказала она глухо. — Когда Костя женился, мне казалось, что ты его у меня забрала.

Я не ответила сразу.

— Я не забирала его. Но вы пытались вернуть его ценой моей жизни.

Она подняла глаза.

— Я правда думала, что ты привыкнешь.

— А я правда думала, что вы однажды спросите, удобно ли мне.

Эти слова не примирили нас мгновенно. Но впервые разговор перестал быть соревнованием, кто громче обвинит другого.

Через неделю Костя принёс из банка полный расчёт. Долг отца был обеспечен залогом квартиры. Если бы они продали её без согласования, сделка сорвалась бы, а штраф съел бы почти все накопления. Сын мог оформить реструктуризацию на себя, но тогда ежемесячный платёж стал бы неподъёмным.

Я предложила другой вариант: продать не квартиру целиком, а дачный участок, который Виктор много лет держал «на чёрный день», и сдать их жильё на время. Остаток платежа Костя взял на себя, но с ограниченной суммой. Галина Петровна устроилась на несколько часов в день помогать в столовой при поликлинике. Она ворчала, что это не работа для неё, однако через месяц сама сказала, что ей нравится возвращаться домой с ощущением, что день не прошёл зря.

Ольга, сестра Кости, сначала снова позвонила мне.

— Ты довольна? Родители теперь экономят на всём.

— А ты готова оплачивать их кредит?

Она замолчала.

— Я могу забирать их к себе на выходные, — сказала она наконец.

— Вот это уже помощь.

Костя больше не ездил к родителям с видом человека, которого отправили на наказание. Он приезжал с блокнотом, проверял платежи и помогал отцу с документами. Иногда они спорили. Иногда возвращался раздражённым. Но дома он не срывался на мне и не делал вид, что всё решится само.

А мой кабинет остался моим.

Однажды в воскресенье Галина Петровна приехала с коробкой. Я напряглась, увидев её у входа.

— Это не вещи для переезда, — сказала она. — Я забрала из старой квартиры вашу кружку.

Она протянула керамический домик. Даша подарила его мне, но после того визита я оставила кружку на столе у свекрови — Галина Петровна забрала её вместе с прочей посудой.

— Зачем вы привезли?

— Потому что это твоё. И потому что я поняла: если человек молчит, это ещё не значит, что ему всё равно.

Я взяла кружку. На её боку осталась тонкая трещина — та самая, которую Даша когда-то заклеила золотистой лентой.

— Спасибо.

Галина Петровна кивнула и уже собралась уйти, но остановилась.

— Можно посмотреть кабинет?

Я посмотрела на неё внимательно.

— Только посмотреть.

Мы вошли. Она не стала трогать папки, не передвинула стул, не измерила стену рулеткой. Просто огляделась.

— Уютно, — сказала она.

— Здесь я работаю.

— Я знаю.

Это были всего два слова, но я услышала в них больше, чем во всех прежних объяснениях.

Вечером Костя приехал за матерью. Она задержалась у лестницы и сказала ему:

— В следующий раз сначала спросим.

— Всегда, — ответил он.

Даша в это время сидела за моим столом и подписывала цветными карандашами план будущей теплицы. Она нарисовала её не на газоне, а у самого забора, оставив розам достаточно места.

Костя заглянул в кабинет.

— Даша, можно я поставлю подпись?

— Только если не будешь ничего сажать без разрешения мамы.

Он улыбнулся.

— Согласен.

Даша протянула ему лист. Он расписался рядом с её кривой теплицей, а потом положил ручку точно туда, где она лежала.

Я смотрела на этот простой жест и понимала: дом спасли не обещания и не страх потерять его. Его спасло первое решение, принятое всеми вместе.

Керамический домик стоял на краю моего стола, и золотая лента на трещине блестела рядом с папкой, которую я больше не прятала.

— Мам, — спросила Даша, — а картошку всё-таки посадим?

Я посмотрела на Виктора, который как раз входил во двор с пакетом семян.

— Только если дедушка сначала подпишет план участка.

Он поднял руки.