ЧАСТЬ 4
— Кто? — спросила я.
Тамара не ответила.
Она схватила сумку и вышла в коридор, надеясь, что последняя загадка снова заставит меня испугаться. Егор остался у окна, глядя на телефон в моей руке.
Через минуту ему позвонили.
— Алло?
Он слушал молча.
— Нет, я не подтверждал перевод паевого взноса, — сказал он наконец. — Я просто хотел поговорить.
Пауза.
— Что значит, заявление уже в полиции?
Я закрыла папку.
Егор посмотрел на меня.
— Марин, скажи им, что это семейная ссора.
— Это не семейная ссора, когда подделывают подпись и пытаются забрать чужую квартиру.
— Я не подделывал.
— Но знал.
Он бросил телефон на кровать.
— Я хотел, чтобы мама успокоилась.
— Ты всегда хотел, чтобы успокоилась она. Никогда — я.
На следующее утро мы с Полиной приехали в офис кооператива к восьми часам. На стеклянной двери висела бумажка с расписанием, а возле стойки стоял пластиковый горшок с фикусом, у которого не хватало половины листьев.
Председатель, Виктор Сергеевич, встретил нас в кабинете.
— Я проверил все документы, — сказал он. — Ваш договор действителен. Подпись на заявлении о переуступке поддельная. Мы передали материалы следователю.
— А Тамара Витальевна приходила?
— Приходила. Привела нотариуса и утверждала, что вы якобы поручили ей распоряжаться квартирой.
Полина крепче сжала мою руку.
— Она не сможет отнять наш дом?
— Не сможет, — ответила я.
Виктор Сергеевич положил передо мной связку ключей. На одном висел маленький деревянный брелок в форме речного трамвая.
— Временная квартира готова. Можете заселяться сегодня.
Я взяла ключи, и в груди впервые за долгое время стало не тесно.
Егор приехал через час.
Он выглядел измученным. На воротнике рубашки темнело пятно от кофе, а под глазами лежали тени.
— Я поговорил с адвокатом, — сказал он.
— И что он сказал?
— Что не будет меня защищать, если я продолжу скрывать факты.
— Разумный человек.
— Марин, я не понимал, что всё так серьёзно.
— Ты слышал, как мою дочь называли чужой кровью.
— Я думал, мама просто пугает.
— А теперь она пугает тебя.
Он опустил взгляд.
— Я люблю тебя.
— Любовь — это не когда человек просит другого терпеть унижение ради собственного удобства.
Егор провёл рукой по лицу.
— Дай мне шанс.
— Шанс на что? На то, чтобы ты снова попросил меня подождать, пока твоя мать решит, что я достойна жить?
Он ничего не ответил.
В тот же день Тамара явилась к нам в квартиру. Она не кричала. Наоборот, говорила тихо и даже принесла Полине коробку конфет.
— Давай без полиции, — сказала она. — Ты мать, я бабушка. Нельзя разрушать семью из-за одной бумаги.
— Бумаг было несколько.
— Я хотела сохранить квартиру для Егора.
— Она никогда не была вашей общей с Егором. Это моя квартира.
— Ты всё равно собираешься уйти.
— Да.
— Оставишь его одного?
Я посмотрела на Егора. Он стоял у двери и молчал.
— Он взрослый мужчина.
Тамара впервые не нашла ответа.
Вечером мы собирали вещи. В спальне остались пустые полки и белый прямоугольник на стене, где раньше висела фотография нашей свадьбы. Я сняла её сама. На снимке Егор улыбался, а я смотрела на него так, будто уже тогда надеялась, что он станет тем, кем обещал быть.
Полина складывала в коробку учебники.
— Мам, зайца брать?
— Конечно.
— Даже если у него ухо порвано?
— Особенно поэтому.
Мы переехали в маленькую временную квартиру на Лесной. Там пахло свежей штукатуркой и пылью от ремонта. В ванной не закрывалась дверца, на кухне гудел новый холодильник, а из окна было видно стройку.
Но никто не ходил по коридору тяжёлыми шагами.
Никто не вздыхал у плиты так, чтобы мы слышали.
Никто не говорил Полине, что она лишняя.
Через три недели следователь пригласил меня на очную ставку. Егор и Тамара сидели напротив. Между нами стоял стол с диктофоном и распечатанной расшифровкой разговора.
Следователь включил запись.
— Если родится мальчик, она сама станет сговорчивее…
Тамара побледнела.
Егор опустил голову.
Когда запись закончилась, следователь спросил:
— Вы подтверждаете, что это ваш голос?
Егор сглотнул.
— Да.
Он впервые услышал себя со стороны. Услышал не намерения, не оправдания, не страх перед матерью. Просто собственный голос, спокойно обсуждающий, как избавиться от ребёнка, который называл его папой.
Тамара прошептала:
— Егор, скажи им, что ты не это имел в виду.
Он посмотрел на неё.
— Я имел в виду именно это.
Лицо матери стало серым.
После этого всё пошло своим ходом. Кооператив закрепил квартиру за мной и Полиной. Подделку документов передали в дело. Тамара подписала обязательство не приближаться к офису и не вмешиваться в оформление. Егор отказался от своих претензий, но попросил встречаться с Полиной.
Я не стала запрещать.
Однако поставила условие: только в моём присутствии и без обещаний, которые он не сможет выполнить.
Он согласился.
Через два месяца мы получили постоянные ключи от квартиры. Полина сама выбрала жёлтые занавески для своей комнаты. На подоконнике появились горшки с мятой, а над письменным столом она приклеила рисунок: дом, два окна и трое людей, держащихся за руки.
Третьего человека она нарисовала маленьким, потому что малыш ещё не родился.
Беременность протекала тяжело, но теперь я не боялась возвращаться домой. Я продолжала работать в транспортной компании, только больше не брала ночные смены. Начальник повысил меня до руководителя отдела и однажды сказал:
— Вы слишком долго работали за троих.
Я улыбнулась.
— Теперь буду работать только за себя.
Зимой родился мальчик. Мы назвали его Мишей. Полина сидела рядом с кроваткой и шептала ему, что он попал в хорошую семью.
Егор пришёл через неделю. Долго стоял в прихожей, снимая перчатки.
— Можно войти?
— Можно.
Он посмотрел на Мишу, потом на Полину.
— Я хочу всё исправить.
— Исправляй не словами.
— Как?
— Не исчезай. Не обещай лишнего. И никогда больше не позволяй никому называть детей обузой.
Он кивнул.
Некоторое время он действительно приходил по субботам. Читал Полине задачи, приносил подгузники и молча собирал детскую кроватку. Потом однажды прислал сообщение: «Я понял, что хочу вернуться. Давай начнём сначала».
Я долго смотрела на экран.
Раньше я бы ответила сразу. Испугалась бы одиночества, его тоски, чужих разговоров.
Теперь я написала: «Начинать сначала можно только там, где не разрушали доверие. Я не вернусь. Но желаю тебе научиться быть отцом».
И выключила телефон.
В тот вечер Полина сидела на полу и пришивала зайцу новое ухо. На этот раз она выбрала жёлтую нитку — под цвет занавесок.
— Мам, смотри, получилось.
Я присела рядом.
— Очень красиво.
За окном падал первый снег. Он ложился на подоконник, на жёлтые занавески, на маленький рисунок дома. Миша спал в своей комнате, а чайник тихо щёлкнул, выключившись.
Я достала из коробки старую металлическую заплатку в форме листа. Она осталась от моего прежнего пальто. Когда-то я думала, что должна всё чинить сама: чужое настроение, разбитую семью, мужа, который боялся собственной матери.
Теперь заплатка лежала в ящике стола рядом с ключами от моей квартиры.
Я больше ничего не латала.
Я просто закрыла дверь.
Пропустили начало?
