ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение дважды. Внизу стоял адрес нотариальной конторы и время — четырнадцать тридцать.
— Кто это? — спросила мама.
— Не знаю.
Отец вырвал телефон из моей руки, но Флинн перехватил его запястье.
— Хватит, Виктор.
Это был первый раз, когда Флинн назвал его по имени, а не «папа».
Отец отдёрнул руку и оглянулся на людей в холле. Грузчики уже отошли к грузовику. Хлоя стояла рядом с коробкой, прижимая к груди детскую варежку с жёлтой звездой.
— Мы уезжаем, — сказала она.
— Куда? — спросила мама.
— Не знаю. Но не сюда.
Мама повернулась ко мне.
— Ты довольна? Теперь твоя сестра без жилья.
Я посмотрела на Хлою. Она была испугана, зла и растеряна. Но в её глазах впервые не было уверенности, что моё «нет» можно отменить семейным голосованием.
— Я не выгоняла вас из квартиры, в которой вы жили, — сказала я. — Вы даже не жили здесь.
Отец усмехнулся.
— Какая разница? Ты всё равно могла уступить.
— Могла. Не обязана.
Управляющая Воронова попросила его покинуть холл. Она говорила вежливо, но охранник уже стоял рядом с дверью. Грузовик развернулся, не разгрузив ни одной коробки.
Хлоя задержалась.
— Ты могла сказать раньше, — прошептала она.
— Я сказала пять дней назад.
— Ты просто сказала «нет».
— Этого достаточно.
Она опустила взгляд на варежку, потом забрала её у себя из рук и положила на коробку. Флинн молча взял коробку и понёс к машине.
Я отправилась в нотариальную контору одна. Доехала на метро, потому что не хотела сидеть рядом с отцом и слушать, как он превращает подделку в «неудачную попытку помочь». За окном мелькали рекламные щиты, а латунный ключ под воротом бился о ключицу при каждом толчке вагона.
В архиве меня ждала женщина лет шестидесяти с зелёной папкой.
— Вы Джесси Морозова?
— Да.
— Меня зовут Елена Савельева. Я работала у нотариуса, который заверял документы по ипотеке вашего отца.
Она положила на стол старую регистрационную книгу.
— Три недели назад ваш отец приходил сюда с доверенностью. Он хотел получить заверенную копию договора на вашу квартиру.
— Почему вы ему отказали?
— Потому что доверенность была оформлена от вашего имени, но нотариус, чья печать стояла внизу, умер за два года до даты документа.
Я почувствовала, как пальцы похолодели.
Елена открыла книгу и показала запись.
— Я сохранила копию заявления. Ваш отец признался, что подпись поставил сам. Он сказал, что собирается заложить квартиру, чтобы закрыть долг Хлои перед частными кредиторами.
— Вы слышали это лично?
— Да. И записала его слова в служебной заметке, потому что он угрожал уволить моего работодателя через знакомых. Я не хотела вмешиваться, но сегодня увидела сообщение о грузовике и поняла, что времени больше нет.
Она достала ещё один лист.
— А это подписала ваша мать.
Я прочитала договор. Мама подтверждала, что я якобы согласилась передать квартиру Хлое «в счёт семейной помощи». Подпись была аккуратной, почти красивой.
Мама не просто знала.
Она участвовала.
— Зачем вы отдаёте это мне? — спросила я.
— Потому что ваш отец пришёл утром и потребовал уничтожить копию. Он сказал, что вы всё равно уступите, если Хлоя приедет с детьми и грузчиками.
Я закрыла глаза. Передо мной снова возникла коробка с жёлтой детской варежкой и лицо Хлои у ворот.
Вечером я вернулась к дому. Отец ждал у подъезда. В руке у него не было папки.
— Я всё решу, — сказал он.
— Нет. Ты уже решил. За меня.
— Если дело выйдет наружу, у твоей матери будет медицинская проверка, у Хлои заберут детей из-за долгов, а я потеряю дом.
— Ты потеряешь не дом. Ты потеряешь возможность спрятаться за семьёй.
Он сжал челюсть.
— Я делал это ради Хлои.
— Нет. Ты делал это ради себя. Ты обещал кредиторам, что у тебя есть актив, который можно быстро продать.
Отец отвёл взгляд.
Я знала это по тому, как он замолчал. Не от раскаяния. Оттого, что его поймали на главном.
— Сколько ты должен? — спросила я.
— Сто восемьдесят тысяч.
— И если бы я подписала?
— Банк получил бы залог. Потом мы бы всё исправили.
— Когда?
Он ничего не ответил.
В этот момент подъехала Хлоя. Она вышла из машины Флинна без пальто, хотя на улице было холодно. В руках она держала ту самую варежку.
— Папа, — сказала она, — я отвезла детей к сестре Флинна. Договор аренды мы расторгнуть уже не можем, но я нашла комнату над пекарней. Она маленькая, зато настоящая.
Отец резко повернулся к ней.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Понимаю. Ты хотел, чтобы Джесси заплатила за мои долги.
— Я хотел защитить тебя!
— Ты даже не спросил меня, хочу ли я, чтобы меня защищали таким способом.
Флинн встал рядом с ней.
— Мы продадим машину. Я возьму ночные смены. Хлоя вернётся на работу. Но мы не будем въезжать в квартиру Джесси.
Отец посмотрел на него с ненавистью.
— Ты разрушил мою семью.
Флинн ответил спокойно:
— Нет. Я просто перестал подписывать ложь.
Мама приехала через час. Она долго стояла у подъезда, потом протянула мне ключи от своей машины.
— Возьми, — сказала она. — Продай её. Это хоть что-то.
Я не взяла.
— Мне не нужны ваши вещи. Мне нужна правда.
Она кивнула и достала из сумки папку. Внутри лежало её письменное признание и список переводов, которые родители делали Хлое последние два года. Мама поставила подпись под каждой страницей.
— Я отнесу это Елене, — сказала она. — И скажу, что знала о подделке.
Я посмотрела на её руки. Ноготь большого пальца был ободран, а на коже осталась полоска чернил. Такая же, как на поддельном документе.
— Почему сейчас?
— Потому что сегодня я увидела, как ты стояла за окном и не спускалась. Ты не боялась нас. Ты просто поняла, что если спустишься без доказательств, мы снова заставим тебя оправдываться.
Я ничего не ответила.
Через неделю отец продал свой загородный дом, чтобы закрыть долг и избежать залога. Не потому, что внезапно стал честным, а потому, что банк получил документы раньше, чем он успел придумать новую версию. Мама дала письменные показания и переехала к сестре. Хлоя с Флинном сняли маленькую квартиру над пекарней, а Хлоя устроилась администратором в детскую клинику.
Мы не стали прежней семьёй.
Но больше никто не обсуждал мою квартиру за закрытой дверью.
Я погасила ипотеку сама, последним переводом, который отправила в понедельник утром. Потом достала из кладовой металлическую коробку с вмятиной на крышке. Внутри лежали квитанции, письмо управляющей компании, признание матери и копия страницы нотариального архива.
Латунный ключ я положила сверху.
Через несколько дней Хлоя пришла ко мне одна. Без грузовика, без родителей и без коробок.
Она остановилась у порога и спросила:
— Можно войти?
Я посмотрела на неё, потом на её руки. В них была маленькая открытка, нарисованная её дочерью. На ней стояли два дома: крошечный над пекарней и мой — с балконом, который дети всегда называли сценой.
— Можно, — сказала я.
Хлоя вошла и положила открытку на стол.
— Я не прошу квартиру, Джесси.
— Я знаю.
— Я хочу попросить только об одном. Когда я не справляюсь, напомни мне не просить у тебя то, что мне не принадлежит.
Я посмотрела на открытку. Между домами девочка нарисовала дорожку, но не соединила их до конца.
— Я напомню, — сказала я. — А ты напомни мне, если я снова начну молчать вместо того, чтобы говорить прямо.
Она кивнула.
На следующий день я отнесла в управляющую компанию новую карточку доступа. В графе «допущенные лица» оставила только своё имя.
А вечером, разбирая коробки, нашла на дне маленькую детскую варежку с жёлтой звездой. Хлоя, должно быть, случайно оставила её, когда забирала вещи.
Я не выбросила варежку и не отдала её обратно сразу. Просто положила рядом с открыткой — там, где теперь лежали документы, которые никто больше не мог подписать вместо меня.
Потом позвонила Хлое.
— Ты забыла одну вещь.
— Что именно?
Я посмотрела на жёлтую звезду и сказала:
— Свидетельство того, что в твою квартиру ты всё-таки въедешь сама.
Пропустили начало?
