ЧАСТЬ 4 — Сестра объявила мой дом местом для своего юбилея, но после одного звонка её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— И Алиса ещё не знает, кто именно приехал на участок вместе с полицией…

Я узнала это через двадцать минут.

Мы подъехали к дому в половине первого. У ворот стояли две полицейские машины, грузовик с разобранной сценой и белая арка, перекошенная после того, как её зацепили веткой.

На траве лежала сломанная ветка старой яблони.

Алиса вышла из машины первой.

— Это мой праздник! — закричала она. — Вы не имеете права всё останавливать!

— Имеем, — сказал Андрей Михайлович. — Потому что вы предъявили поддельную доверенность и незаконно проникли на чужой участок.

— Я сестра хозяйки!

— Это не документ на собственность.

Мать приехала следом. На ней было светлое пальто, а в руках она держала пакет с пирогом, будто семейный конфликт можно было замазать тестом и сахаром.

— Ксюша, отзови заявление, — сказала она. — Она просто хотела праздник.

— Она хотела праздник на моём участке, подделала мою подпись и повредила дерево.

— Из-за одной ветки ты будешь ломать сестре жизнь?

Я посмотрела на сломанное яблоневое дерево.

— Не я её ломаю.

Полицейский попросил Алису пройти в машину для объяснений. Она повернулась ко мне.

— Ты правда решила довести это до конца?

— Я решила перестать делать вид, что ничего не происходит.

В этот момент к воротам подошла Нина Аркадьевна.

Я увидела её на записи тысячи раз, но вживую она стояла передо мной впервые за два года после своей смерти. Вернее, стоял её сын, Михаил Беляев, с тем же прямым подбородком и вязаной шапкой, которую я помнила по последнему визиту.

— Я приехал вместо матери, — сказал он. — Она оставила доверенность на адвоката и просила защитить дом, если кто-то попытается использовать его против вас.

Алиса смотрела на него так, будто перед ней появился свидетель из прошлого, которого она не могла отменить.

— Вы не можете вмешиваться в семейное дело.

— Могу. Моя мать передала мне права на охрану сада и записи с камер. Она установила их ещё до продажи дома, потому что боялась, что новый хозяин не выдержит давления вашей семьи.

Я почувствовала, как медная капля в кармане ударилась о ключи.

Андрей Михайлович попросил Алису сесть в машину. Она всё ещё пыталась звонить.

— Серёжа, бери лучшего адвоката. Нет, не этого, он трус. Мама, скажи им, что Ксения психически неустойчива. Она всегда была странной. Да, я заплачу. Только вытащите меня отсюда.

Телефон оставался включённым на громкой связи. Никто не отвечал.

Через час Алисе сообщили, что против неё начата проверка по факту подделки документов, незаконного проникновения и повреждения охраняемого насаждения. Договор аренды признали недействительным. Организатор праздника отказался от неё и передал следствию переписку.

Её адвокат приехал вечером.

— Я не буду вести это дело, — сказал он после пяти минут разговора. — Вы скрыли от меня факт поддельной доверенности.

— Я не подделывала! — закричала Алиса.

Он молча включил запись с веранды.

В комнате зазвучал её собственный голос:

— После юбилея дом будет выглядеть заброшенным, и она согласится продать.

Алиса слушала, не отводя глаз от экрана.

— Это не я, — прошептала она.

— Это вы, — ответила я.

Впервые она услышала себя не как главную героиню собственной истории, а как человека со стороны. Её лицо стало пустым.

Через неделю грузчики убрали сцену. Белую арку увезли, а на газоне остался прямоугольник примятой травы.

Я посадила на месте сломанной ветки молодую яблоню. Рядом поставила деревянную табличку: «Расти медленно».

Пустую комнату для гостей я разобрала за один вечер. Там больше не стояли коробки Алисы, её запасные туфли и косметичка с засохшей кистью. На стене осталась светлая полоса от фотографии, которую она когда-то сняла без спроса.

Я не стала возвращать фотографию.

Мать не звонила почти месяц. Потом пришла сама, в старом пуховике, с тем самым пакетом пирога.

— Я думала, что защищаю Алису, — сказала она у калитки.

— Ты защищала её от последствий.

— А тебя кто защитит?

Я посмотрела на сад.

— Теперь я сама.

Суд длился три месяца. Алиса признала, что передавала мои документы организатору, но утверждала, будто не понимала, для чего нужна доверенность. Экспертиза, переписка и запись с камеры говорили иначе.

Ей назначили наказание, обязали выплатить стоимость восстановления сада и компенсировать расходы на экспертизу. Это не было моей победой. Просто последствия наконец дошли до человека, который годами отправлял их по моему адресу.

Через четыре месяца после того вечера я снова работала в мастерской.

В шесть утра включала горелку, проверяла температуру и ставила на полку свежие колбы. Я арендовала маленький стол у окна и начала обучать двух девочек выдувать стекло.

По субботам мы ездили в дом вместе с Михаилом. Он помогал чинить забор, а я поливала сад. Флоксы снова поднялись, будто ничего не случилось.

На первом снеге я нашла у яблони детский рисунок. Одна из учениц изобразила дом, дерево и стеклянную каплю над крышей.

— Это ваш оберег, Ксения? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Это напоминание.

— О чём?

Я провела пальцем по медной капле, которую теперь прикрепила к ключам от дома.

— О том, что хрупкое не значит слабое.

В конце зимы Алиса прислала сообщение.

«Давай встретимся. Я всё поняла. Можно начать сначала».

Я долго смотрела на экран. Раньше я бы ответила сразу. Позвонила бы матери, попросила адвоката смягчить условия, нашла бы оправдание, которое спасло бы Алису от самой себя.

Но теперь я написала только одно:

«Я не держу на тебя зла. Но прежней жизни больше нет».

Через минуту пришёл новый ответ.

«Ты всегда была жестокой».

Я заблокировала номер.

Потом вышла на веранду. Снег тихо ложился на флоксы, на яблоню и на старые качели, которые Алиса хотела перекрасить в белый.

Я оставила их такими, какие они были.

На верстаке в мастерской остывала новая стеклянная капля. Я сняла её с трубки, поднесла к свету и увидела внутри тонкую золотую линию.

Она была неровной.

Но не сломалась.

Я закрыла дверь дома, и медная капля тихо звякнула о ключи.