ЧАСТЬ 4
— Включите запись, — сказала я.
Следователь попросила всех не покидать домик до её приезда.
Мать попыталась возразить.
— Это семейная собственность.
— Уже нет, — спокойно ответила Аниса. — И сейчас лучше не произносить ничего, что потом придётся объяснять под присягой.
Раната села на край дивана. Её золотой браслет зацепился за распущенную нитку обивки, и она дёрнула рукой так резко, что браслет упал на пол.
Отец смотрел на меня.
— Марло, я не хотел доводить до этого.
— Ты подал заявление против меня.
— Я был напуган.
— Я тоже была напугана. Много лет. Просто вам это было удобно не замечать.
Следователь приехала через двадцать минут. Невысокая женщина в мокром плаще положила на стол переносной проигрыватель и достала карту памяти.
— Запись была передана вашим адвокатом вместе с нотариальными документами, — объяснила она. — Она сделана вашей бабушкой и хранилась в сейфе вместе с завещанием.
Отец встал.
— Это незаконно.
— Вы можете не слушать, — ответила следователь. — Но тогда запись прослушают без вас.
Он снова сел.
В комнате щёлкнуло устройство.
Сначала послышался скрип кресла, затем голос моей бабушки — хриплый, но твёрдый.
— Гарольд, я оставляю озёрный дом Марло. Только Марло. Я знаю, что ты хочешь назвать его семейным, но семейным он был лишь потому, что она позволяла вам туда приезжать.
Мой отец закрыл глаза.
Голос бабушки продолжил:
— Если вы когда-нибудь решите отнять у неё этот дом, значит, вы так и не поняли, почему я выбрала именно её. Она всю жизнь отдаёт вам больше, чем получает. Пусть хоть что-то останется у неё.
Запись оборвалась.
Никто не двигался.
Я слышала собственное дыхание и тихое тиканье часов над камином.
Мать первой нарушила молчание.
— Она была больна. Она могла не понимать, что говорит.
— Врач заверил её завещание за неделю до этого, — сказала Аниса.
Следователь открыла папку.
— У нас есть подтверждение дееспособности, оригинал завещания, банковские журналы доступа и запись из отделения. Господин Прескотт, вы указали в заявлении, что получили право на дом устно. Это противоречит и документам, и аудиозаписи.
Отец ссутулился.
— Я хотел сохранить семью.
— Нет, — сказала я. — Ты хотел сохранить удобство.
Телефон Ранаты зазвонил. Она взглянула на экран и сразу отключила звук.
— Это муж, — прошептала она.
Через секунду пришло сообщение: «Банк заморозил нашу компанию. Что происходит?»
Аниса посмотрела на меня.
— Мне нужно сказать ещё кое-что. После сегодняшнего дня я больше не смогу представлять вашего отца. Он скрыл от меня факт подачи заявления и дал мне противоречивые сведения.
Отец резко поднял голову.
— Ты бросаешь меня?
— Я отказываюсь участвовать в защите ложной версии событий.
Это был первый момент, когда я увидела его без привычной уверенности. Не отца, которому все уступают. Просто пожилого человека, обнаружившего, что последствия не исчезают, если говорить громче.
Полиция не арестовала его в тот день. Следователь только вручила ему повестку и запрет покидать штат без уведомления. Ранате предъявили отдельное требование явиться на допрос. Банк окончательно закрыл три счёта и отменил все доверенности.
Через неделю суд подтвердил моё право на домик. Раната подписала соглашение о возврате денег, которые могла вернуть, а остальную сумму взыскали с её компании. Отец признал подделку заявления. Ему назначили условное наказание, общественные работы и обязательное возмещение ущерба.
Я не присутствовала на каждом заседании.
Не потому, что мне было всё равно.
Просто я больше не хотела превращать свою жизнь в зал ожидания чужого раскаяния.
В тот же вечер, когда мы уехали от озера, я вернулась в родительский дом за своими вещами. Мать стояла в столовой и держала мой старый школьный альбом.
— Ты правда заберёшь всё? — спросила она.
— Только своё.
— Даже после всего этого ты не можешь простить нас?
Я посмотрела на неё.
— Простить — не значит снова дать вам доступ.
В моей бывшей комнате почти ничего не осталось. Пустые полки, выцветший прямоугольник на стене, где когда-то висела фотография, и коробка с письмами Денвера.
На подоконнике лежал медный компас.
Я забыла его там в день отцовского праздника.
Мать протянула его мне.
— Он всё ещё не работает?
— Работает. Просто стрелка иногда заедает.
— Как и ты, — сказала она, пытаясь улыбнуться.
Я взяла компас и закрыла ладонь.
— Нет, мама. Раньше заедала я.
Через два месяца я продала квартиру в Сиэтле и переехала в небольшой городок на побережье Орегона. Домик у озера я не продала. Я оставила его себе и превратила одну комнату в мастерскую для детей, которым нужно было место после школы.
По вторникам мы красили деревянные таблички.
По четвергам чинили старые велосипеды.
Однажды шестилетняя девочка по имени Лили нарисовала озеро, причал и маленький дом с жёлтым окном.
— Это твой дом? — спросила она.
— Теперь да.
— А почему ты не живёшь там одна?
Я улыбнулась.
— Потому что дом становится настоящим, когда в нём есть кому открыть дверь.
Первый снег выпал в ноябре. Я сидела на крыльце, раскладывая счета и расписание занятий, когда телефон показал сообщение от Ранаты.
«Мама плохо себя чувствует. Отец спрашивает, не можешь ли ты помочь с адвокатом. Мы всё осознали. Пожалуйста, ответь».
Ниже пришло ещё одно.
«Он говорит, что ты всё равно наша дочь».
Я долго смотрела на экран.
Потом набрала ответ.
«Я желаю вам здоровья. Но больше не буду оплачивать ваши долги, защищать ваши решения или возвращаться туда, где меня терпели из жалости. Обратитесь к назначенному адвокату и социальному работнику».
Раната позвонила сразу.
Я не взяла трубку.
Звонок повторился.
Я перевернула телефон экраном вниз и вернулась к работе.
Вечером Лили оставила свой рисунок на столе. Рядом лежал медный компас. Девочка пририсовала ему красную стрелку и написала печатными буквами: «ДОМОЙ».
Я прикрепила рисунок к стене.
Потом вышла к озеру.
На причале тихо покачивалась вода. В доме горело жёлтое окно, а снег ложился на доски, скрывая старые следы.
Компас в моей ладони наконец указал на север.
Я больше не ждала, что кто-то позовёт меня домой.
