ЧАСТЬ 4
Карл сорвался с места, но я схватила его за рукав.
— Куда ты?
— В реабилитационный дом.
— Ты даже не знаешь, кто там сейчас.
— Знаю достаточно.
Светлана закрыла телефон и быстро набрала номер охраны. Отец уже звонил следователю, с которым Карл сотрудничал последние годы.
Всё случилось одновременно.
Звонили разные люди.
Кто-то требовал немедленно вывезти Эмили.
Кто-то сообщал, что у ворот центра стоит чёрный автомобиль.
Карл пытался отдавать распоряжения, но его адвокат, приехавший через двадцать минут, остановил его у лестницы.
— Больше никаких самостоятельных действий, — сказал адвокат.
— Если мы будем ждать, её увезут.
— Если вы поедете туда один, вас арестуют или убьют. Теперь этим занимается полиция.
— Я не могу снова ждать.
— Вы уже тринадцать лет действуете один. Именно поэтому доказательства едва не потеряли силу.
Карл замолчал.
Я видела, как он сжал кулак, а потом медленно разжал его. Впервые он не пытался командовать судьбой.
Через два часа нас привезли в следственный отдел. На стене гудела старая лампа, в автомате застрял пластиковый стаканчик, а на столе лежал диктофон с красным огоньком.
Следователь включил запись разговора, сделанную Карлом год назад.
На ней звучал его голос.
— Анна должна думать, что я умер для неё. Только так девочки будут в безопасности.
Мой голос на записи отсутствовал. Я сидела рядом и слушала, как человек, который когда-то держал меня за руку на родах, спокойно объяснял, почему имеет право вычеркнуть себя из нашей жизни.
— Я делал это ради них, — сказал Карл, когда запись закончилась.
— Нет, — ответила я. — Ты делал это так, как умел. Но ты не спросил, нужна ли нам такая защита.
Он опустил голову.
Следователь положил перед нами пакет с документами. В нём были журналы больницы, переписка Воронцова и счета лаборатории. За тринадцать лет они перепродавали сведения о детях десяткам организаций. Эмили была не единственной.
Её нашли вечером.
Полиция задержала Воронцова у старого загородного дома. Нина Левина пыталась уехать из страны, но её остановили на вокзале. В машине нашли поддельные свидетельства, лекарства и фотографии детей.
Эмили вывезли в защищённое место.
Я увидела её на следующий день.
Она сидела у окна, перебирала деревянные бусины и смотрела на снег. На её коленях лежала та самая игрушечная лиса без глаза.
Я остановилась в дверях.
Она повернула голову.
— Вы Анна?
Я не смогла сразу ответить.
— Да.
— Мне сказали, что вы моя мама.
— Да.
Она долго рассматривала моё лицо.
— А Лиза действительно похожа на меня?
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Очень.
— Она на меня сердится?
— Она ещё ничего не знает лично. Но она ждала тебя всю жизнь, даже не зная, что ждёт.
Эмили коснулась пальцами стекла.
— Я не помню ваш дом.
— Тебе не нужно вспоминать всё сразу.
— А если я никогда не вспомню?
— Тогда мы познакомимся заново.
Она кивнула.
— Можно я буду называть вас мамой не сегодня?
— Конечно.
— А вы всё равно придёте завтра?
— Приду.
— И послезавтра?
— Тоже.
Тогда она впервые улыбнулась.
Лиза приехала через три дня. Она стояла перед дверью палаты, сжимая ремешок сумки. Я заметила, что у неё дрожат пальцы.
— А если она не захочет быть моей сестрой? — спросила Лиза.
— Тогда мы дадим ей время.
— А если я не смогу простить папу?
Я не нашла красивого ответа.
— Тебе не нужно прощать его сегодня.
Эмили вышла к нам в коридор. Они посмотрели друг на друга и замерли.
Лиза заплакала первой.
— Ты правда любила клубничное мороженое?
Эмили нахмурилась.
— Не знаю.
— Тогда попробуем. Я всё равно куплю.
Они сели рядом на скамью. Через десять минут спорили о том, какая ложка удобнее. Я отошла к окну и позволила себе заплакать, не прячась.
Карл не вошёл.
Он стоял в конце коридора и смотрел на дочерей через стекло. Когда я подошла к нему, он не поднял глаз.
— Я хочу поговорить с ними.
— Не сейчас.
— Я их отец.
— Да. Но это не даёт тебе права требовать место в их жизни.
Он кивнул.
— Я понимаю.
— Нет, Карл. Ты только начинаешь понимать.
Суд длился почти год. Воронцов получил большой срок, Левина тоже. Лабораторию закрыли, семьям выплатили компенсации, а больница официально признала подлог документов.
Карл дал показания и не пытался смягчить свою ответственность. Он признал, что скрыл Эмили, солгал мне и оставил Лизу без отца. После заседания он не подошёл ко мне.
Это был первый правильный поступок за много лет.
В пустой комнате Эмили я нашла старую фотографию. На ней мы с Карлом стояли у кроватки, а девочки спали рядом, укрытые жёлтым пледом. На обороте Карл написал: «Наши две звезды».
Я не выбросила снимок.
Но и не вернула ему.
Через восемь месяцев Эмили переехала ко мне. Она просыпалась от громких звуков, боялась закрытых дверей и долго не могла заснуть без света в коридоре. Мы ходили к специалисту, учились готовить суп, выбирали ей одежду и спорили, где поставить книжный шкаф.
Однажды она спросила:
— Мам, а ты злишься, что я не помню твою колыбельную?
— Нет.
— А что ты помнишь?
Я показала ей маленькую деревянную коробку с выжженной звездой.
— Вы с Лизой сделали её для дедушки. У вас не хватило краски, поэтому звезда получилась кривой.
Эмили провела пальцем по крышке.
— Мне нравится.
— Мне тоже.
Мы жили в новом городе, в квартире с окнами на парк. Я устроилась в библиотеку. Лиза поступила в университет и каждую пятницу приезжала с пакетами еды. Эмили начала рисовать. Сначала только окна и двери, потом людей, а однажды нарисовала нас троих за кухонным столом.
На рисунке у всех были смешные огромные головы.
— Почему у дедушки нет волос? — спросила я.
— Потому что он всё время тревожится, — ответила Эмили.
Отец смеялся так громко, что соседи постучали в стену.
Первый снег выпал в ноябре. Эмили вышла на балкон в шерстяных носках и поймала снежинку ладонью. Лиза стояла рядом, завернувшись в клетчатый плед.
— Она растаяла, — сказала Эмили.
— Всё важное сначала кажется хрупким, — ответила Лиза.
Я услышала это и отвернулась к окну.
В декабре пришло письмо от Карла.
Он написал, что прошёл лечение, устроился работать в мастерскую и больше не будет появляться без приглашения. В конце было всего одно предложение: «Если когда-нибудь ты разрешишь мне увидеть их, я буду ждать столько, сколько понадобится».
Я долго держала письмо над столом.
Потом ответила.
«Мы не можем вернуть прошлое. Не проси нас сделать вид, будто его не было. Если девочки сами захотят встречи, я сообщу».
Я не добавила ни слова.
Через месяц Эмили сама спросила:
— Папа прислал письмо?
— Да.
— Он хочет увидеть нас?
— Да.
— Я пока не готова.
— Тогда мы не будем спешить.
Она кивнула и вернулась к рисунку.
Я положила письмо в ящик, а деревянную коробку оставила на кухонной полке. В ней больше не было документов, фотографий и чужих тайн. Только две засохшие детские наклейки и маленькая выжженная звезда.
В тот вечер Эмили включила свет в коридоре и впервые сама закрыла дверь своей комнаты.
А я поняла: не всё потерянное возвращается прежним. Но иногда оно возвращается живым.
И этого достаточно.
Пропустили начало?
