ЧАСТЬ 4
Я выхватила бумагу у Паулы так резко, что та едва не выронила телефон.
На первой странице стояла моя фамилия.
На второй — номер квартиры.
На третьей — подпись, похожая на мою настолько, что у меня заныло под рёбрами.
Но дата была невозможной.
В тот день я лежала в операционной, а мама сидела в коридоре больницы и держала мой окровавленный свадебный букет в пластиковом пакете.
— Это подделка, — сказала я.
Николас провёл ладонью по лицу.
— Я не знал о доверенности.
— Ты только что признался, что знал о заявке.
— О заявке, не о подписи!
— Разница сейчас очень маленькая.
Тереса не отключилась. Она всё ещё была на громкой связи.
— Камилла, ты ведёшь себя безумно, — сказала она. — Мы пытались сохранить то, что принадлежит будущей семье.
— Моя квартира не принадлежит будущей семье.
— Николас вложил туда деньги.
— Какие?
На линии повисла пауза.
Я открыла папку и достала банковские выписки. Каждый платёж был отмечен: ремонт, мебель, коммунальные услуги. Деньги переводила я. Николас иногда покупал продукты и дважды оплачивал доставку шкафа, после чего месяцами напоминал об этом как о своём вкладе.
— Вот все расходы, — сказала я. — А теперь покажи свои.
— Ты специально унижаешь меня перед всеми?
— Нет. Я впервые показываю тебе цифры без твоих объяснений.
Даниэла стояла у печи и дрожала. Она больше не выглядела женщиной, ради которой Николас бросился к скорой. Она выглядела человеком, который понял, что держался за чужую ложь.
— Тереса, — сказала она в телефон, — ты знала, что подпись поддельная?
— Не вмешивайся.
— Ты обещала, что я получу квартиру законно.
— Ты должна была сыграть испуганную, а не устраивать спектакль в пекарне.
Николас резко повернулся к ней.
— Что значит «сыграть»?
Даниэла закрыла глаза.
— У меня был лёгкий ушиб. Никакого приступа не было. Тереса сказала, что если я пожалуюсь на дыхание, ты выберешь меня, а Камилла почувствует себя виноватой и подпишет всё после свадьбы.
Мама тихо поставила на стол противень. Аромат корицы вдруг стал невыносимым.
Я вспомнила, как Николас сказал: «Будь сильной всего несколько минут».
Он не просил меня быть сильной.
Он проверял, сколько я ещё выдержу.
— Ты знала? — спросил он Даниэлу.
— Я знала про квартиру. Не знала, что Тереса подделала подпись.
— Но ты всё равно пошла на это.
— А ты всё равно оставил Камиллу в машине.
Эти слова ударили его сильнее, чем крик.
В этот момент в пекарню вошёл нотариус господин Салас. Рядом с ним была его помощница — невысокая женщина с жёлтой папкой.
— Простите, что пришли без предупреждения, — сказал он. — Мы проверили архив. Доверенность была подана с копией паспорта и подписью, которая не совпадает с образцом Камиллы.
— Но она очень похожа, — пробормотал Николас.
— Похожесть не делает её настоящей. Кроме того, камера в кабинете зафиксировала, кто принёс документы.
Тереса отключилась.
Николас сделал шаг назад.
— Вы не можете обвинять мою мать без доказательств.
— Я не обвиняю, — ответил нотариус. — Я сообщаю, что регистрация приостановлена. А документы переданы владельцу квартиры.
Он протянул папку мне.
Я не стала её открывать. Мне уже было достаточно знать, что моё имя вернулось ко мне.
Но Николас ещё надеялся удержать хоть что-то.
— Камилла, если ты заберёшь заявление, я всё исправлю. Я продам машину, погашу часть долгов, подпишу отказ от претензий.
— Ты подпишешь отказ сегодня.
— А если нет?
Я посмотрела на него.
— Тогда ты объяснишь, почему пытался отнять квартиру у женщины, которую оставил в искорёженной машине.
Он побледнел.
Не от стыда.
Оттого, что впервые понял цену своих решений.
Паула вызвала не полицию, а независимого юриста — человека, которого знала моя мама по кооперативу пекарей. Мы подписали заявление об отзыве всех свадебных договоров, запретили доступ Николаса к квартире и составили опись вещей.
В его списке было немного: две рубашки, ноутбук, старый чемодан и фотография, где мы стояли на ярмарке шесть лет назад.
Я положила фотографию сверху.
— Забери.
Он не прикоснулся к ней.
— Ты правда ничего не оставишь?
— Я оставляю тебе всё, что ты сам выбрал.
— Даже Даниэлу?
Даниэла вздрогнула.
— Не втягивай меня снова, Николас.
Она достала из сумки второй экземпляр договора и положила его передо мной.
— Я отдам это нотариусу. И расскажу правду, если меня спросят.
— Почему? — спросила я.
Она посмотрела на мою забинтованную ногу.
— Потому что на дороге ты звала его, а он смотрел на меня. Я тогда решила, что это доказывает его любовь. Теперь понимаю: это доказывает только то, что он умеет выбирать удобную ложь.
После её ухода Николас остался у стола один.
— Я любил тебя, Камилла.
— Возможно.
Он поднял глаза.
— «Возможно»?
— Я уже не обязана решать, что ты чувствовал. Мне достаточно знать, что ты сделал.
Он взял чемодан. На выходе остановился и посмотрел на витрину, где среди пирогов лежал мой свадебный торт. Его верхушку мама сняла ещё утром: две фигурки держались на тонкой деревянной подставке.
— Ты его выбросишь? — спросил Николас.
— Нет.
— Почему?
— Мама разрежет его сегодня. Для тех, кто действительно приехал помочь.
Он кивнул, будто эта маленькая жестокость была честнее всего, что произошло между нами.
Через час нотариус позвонил и подтвердил: регистрация приостановлена, квартира осталась моей, а поддельная доверенность не имеет силы. Свадебные счета закрыли. Страховку Тересы я больше не оплачивала, но мамин юрист подсказал программу помощи, которой она могла воспользоваться без моего участия.
Я не мстила ей.
Я просто перестала быть её кошельком.
Николас уехал один. Даниэла не поехала с ним. Она осталась в пекарне и помогла маме разложить по коробкам свадебные пирожные.
Когда она подошла ко мне, я всё ещё сидела с ногой на стуле.
— Я не прошу прощения, — сказала она.
— Правильно.
— Но я хочу оплатить твоё лечение. Не из денег Николаса. Из своих.
Я долго смотрела на неё.
— Оплати один счёт. Тот, который пришёл после аварии. Остальное я сама.
Она кивнула.
Это не было дружбой.
Но это было первым поступком без сделки.
Вечером мама разрезала свадебный торт тяжёлым ножом. Крем стекал по серебряной лопатке, а на коробках вместо имён жениха и невесты она написала названия улиц, куда отвезут сладости — в клинику, к пожарным и водителям скорой помощи.
Я смотрела на свой палец без кольца.
Кожа под ним ещё хранила светлую полоску.
Паула поставила передо мной последнюю коробку.
— Что написать на этой?
Я взяла маркер и вывела одно имя.
Камилла.
Не «невеста Николаса».
Не «будущая жена».
Просто моё имя.
А потом мама открыла коробку, и под слоем белого крема оказался маленький кусок торта, на котором сахарными буквами всё ещё было написано: «Навсегда».
Я разрезала его пополам и сказала:
— Один кусок Даниэле. Второй — доктору Рейес.
— А тебе? — спросила Паула.
Я посмотрела на нож в своей руке.
— Мне оставьте край с надписью.
И впервые за весь этот день я съела сладкое, которое не обещало никому ничего.
Пропустили начало?
