ЧАСТЬ 4
Я наклонилась к экрану.
На фотографии была не любовница Андрея и не случайная прохожая.
Это была его младшая сестра Марина.
Я знала её много лет. Она всегда держалась от наших семейных дел подальше, приезжала на праздники, приносила домашний пирог и молча наблюдала, как Андрей присваивает мои идеи. Но на снимке Марина стояла у двери мастерской и смотрела прямо в объектив.
— Это моя сестра, — сказал Андрей.
— Почему она была там? — спросила Наталья.
— Не знаю.
— Ты врёшь, — ответила она.
Телефон Андрея снова зазвонил.
На этот раз он не взял трубку.
Звонил его адвокат.
Потом ещё раз.
Потом пришло сообщение: «Я больше не могу вас представлять. Все документы переданы следователю».
Андрей прочитал его дважды.
— Он не имеет права, — прошептал он.
— Имеет, если понимает, что дело стало уголовным, — сказала я.
— Ты всё подстроила.
— Нет. Я просто сохранила то, что ты считал неважным.
Наталья стояла у окна и смотрела, как рабочие выносят стол. Его ножки скользнули по ковру, оставив тёмные полосы.
— Марина была там, потому что Андрей попросил её подписать акт, — сказала я. — В тот вечер мастер не хотел менять дату и оформлять покупку задним числом. Андрей привёз сестру как свидетеля.
— Откуда ты это знаешь?
— Марина сама прислала мне копию акта месяц назад.
Андрей резко повернулся.
— Она не могла!
— Могла. И сделала это после того, как ты потребовал от неё подтвердить в суде, будто стол подарил тебе наш отец.
Лицо Андрея стало серым.
— Марина не пойдёт против меня.
— Она уже пошла.
Он попятился и задел локтем вазу. Ваза качнулась, но не упала. Я когда-то купила её у молодой керамистки, и на дне была моя подпись — тонкая, почти незаметная.
Андрей заметил её.
— Ты заберёшь даже вазу?
— Если она моя.
— Тебе мало того, что ты разрушила семью?
Я посмотрела на него.
— Семью разрушила не ваза.
Он хотел ответить, но зазвонил домофон.
На крыльце стоял следователь и женщина из службы внутреннего контроля банка. У следователя в руке была папка, а у женщины — планшет с распечатанными переводами.
Наталья отступила к стене.
— Андрей, я ухожу, — сказала она.
— Ты не можешь оставить меня сейчас.
— Я уже оставила тебя. Просто ты заметил это только теперь.
Она положила накладную на консоль, рядом с моей латунной рулеткой, и вышла через боковую дверь.
Андрей бросился за ней.
Следователь остановил его у порога.
— Господин Воронцов, вам необходимо проехать с нами для дачи объяснений.
— Я никуда не поеду.
— Тогда мы оформим привод.
Андрей посмотрел на меня, будто всё ещё ждал, что я вмешаюсь.
Раньше я бы вмешалась.
Позвонила бы нужному человеку, попросила бы адвоката, объяснила бы, что он просто устал, что он не хотел, что всё можно исправить.
Но теперь я только отступила в сторону.
— Елена, скажи им, что это недоразумение.
— Это не недоразумение.
— Ты пожалеешь.
— Я уже жалела. Семь лет.
Он сжал кулаки.
Следователь достал телефон и включил запись.
Из динамика снова прозвучал голос Андрея:
«Елена не станет проверять мелочи».
Он услышал собственные слова со стороны.
И впервые понял, что никакая улыбка, дорогой дом и уверенный тон не смогут заставить их исчезнуть.
— Вы записывали меня незаконно, — сказал он.
— Запись сделана в мастерской на камеру безопасности, — ответила я. — Мастер передал её по запросу нотариуса.
— Ты всё рассчитала.
— Я просто перестала закрывать глаза.
Его увезли через двадцать минут.
К полудню гостиная опустела.
Исчез диван.
Сняли латунные лампы.
Унесли картины, барные стулья, шкафы и садовую мебель. В кабинете остались только голые стены и светлый прямоугольник на обоях — место, где много лет висела картина, купленная мной на первую крупную прибыль студии.
В столовой остался след от стола: четыре тёмные полосы на ковре и маленькая вмятина возле окна.
Я провела по ней пальцами.
Потом достала из кармана латунную рулетку. Царапина в форме полумесяца блеснула в свете пустой комнаты.
Вечером мы с дочерью Софией вернулись в новую квартиру.
Ей было восемь лет, и она долго молчала, разглядывая коробки.
— Мам, у нас теперь будет свой стол?
— Будет.
— Большой?
— Не обязательно. Главное, чтобы за ним можно было говорить правду.
Она подумала и нарисовала на картоне маленькую комнату. На рисунке стояли два стула, зелёное растение и круглый стол с золотой точкой посередине.
— Это наша роза, — сказала София.
Я прикрепила рисунок к холодильнику.
Через три недели суд временно запретил Андрею распоряжаться счетами компании. Затем банк подтвердил все переводы. Марина дала показания и призналась, что хранила копии документов, потому что боялась брата.
Наталья уехала из города.
Она прислала мне одно короткое письмо: «Мне жаль, что я поверила ему. Простите».
Я не ответила сразу.
Потом написала: «Берегите себя».
Без злости.
Просто потому, что её боль больше не была моей обязанностью.
Через два месяца я снова открыла студию, но уже в другом районе. Сняла маленькое помещение с окнами во двор, купила новые образцы тканей и наняла двух девушек, которые не знали моей прошлой жизни.
По утрам я приходила раньше всех.
Заваривала кофе.
Проверяла счета.
Слушала, как за стеной включается старый лифт.
Тишина больше не казалась мне угрозой.
Однажды в ноябре выпал первый снег. София стояла у окна и приклеивала к стеклу бумажные звёзды.
— Мам, Андрей снова написал.
Я взяла телефон.
Сообщение было длинным.
Он писал, что всё понял. Что Наталья его использовала. Что дом пустой и чужой. Что без меня он не справляется. В конце была фраза: «Вернись, и мы начнём сначала».
Я перечитала её один раз.
Потом ответила:
«Я уже начала сначала. Только без тебя».
И заблокировала номер.
В тот вечер мы с Софией собрали небольшой круглый стол для новой квартиры. Он был простой, из светлого дерева. Я сама прикрутила ножки и в центре закрепила маленькую латунную розу, которую мастер вырезал по моему старому эскизу.
София поставила на стол две кружки какао.
— Теперь это точно наше?
Я коснулась розы кончиками пальцев.
— Теперь это наше.
За окном медленно падал снег.
А латунная роза больше никому не доказывала, кому принадлежит дом.
Она просто светилась в тишине.
Я вернула себе не мебель.
Я вернула себя.
Пропустили начало?
