ЧАСТЬ 4
— Если хотите увидеть дочь живой, не обращайтесь в полицию, — повторила директор.
Лидия закрыла рот ладонью.
Я вцепилась в край стола так сильно, что ногти побелели.
— Как давно они уехали? — спросила я.
— Два часа назад. Антон забрал её якобы на медицинское обследование. Но потом я нашла в кабинете сейф вскрытым. Он взял документы и записи наблюдения.
— Куда он направился?
— Не знаю. Но девочка оставила кое-что в своей комнате.
— Что?
— Рисунок. И на обороте адрес старого лодочного причала у озера.
Я посмотрела на Лидию.
— Он снова повезёт её туда?
— Возможно. Там у него есть заброшенный домик.
Я достала телефон, чтобы вызвать полицию, но Лидия перехватила мою руку.
— В записке сказано не обращаться.
— Мой отец пять лет слушался его угроз. Посмотрите, чем это закончилось.
Я набрала номер следователя, который когда-то руководил поисками Абигайль. Он ответил после третьего гудка.
— Следователь Крылов слушает.
— Это Елена Морозова. Моя дочь жива. У меня есть запись признания, фотографии и адрес школы. Антон похитил её сегодня утром.
На том конце повисла пауза.
— Где вы?
— У медсестры Лидии Самойловой.
— Никому не говорите, куда направляетесь. Мы едем к вам.
— Он может вывезти её из области.
— Елена, не пытайтесь искать его самостоятельно.
Я закрыла глаза.
— Я пять лет ждала, когда кто-нибудь найдёт мою дочь. Теперь я не буду ждать.
Крылов заговорил жёстче:
— Если вы поедете одна, вы поставите под угрозу и себя, и ребёнка.
Он был прав. Я это знала.
Но в ту минуту передо мной стояла не пустая комната, не могильная плита и не фотография на стене. Передо мной была девочка с подсолнухом в волосах, которая всё это время ждала, когда мама вспомнит её настоящее имя.
Через двадцать минут мы встретились с полицией у старой лесной дороги. Дождь превратился в мокрый снег. Крылов забрал телефон с записью и быстро просмотрел документы.
— Этого достаточно для ордера, — сказал он.
— А если он уже уехал?
— Тогда найдём по камерам.
Они нашли машину через семь минут. Антон направлялся к озеру.
Мы подъехали к причалу без сирен. Заброшенный домик стоял между соснами, его окна светились жёлтым. Внутри кто-то ходил.
Крылов поднял руку.
— Ждите здесь.
— Это моя дочь.
— Именно поэтому вы останетесь за моей спиной.
Он подошёл к двери и громко сказал:
— Антон, полиция. Отойдите от ребёнка и откройте дверь.
Внутри что-то упало.
Потом раздался голос Абигайль:
— Мама?
У меня подкосились ноги.
— Я здесь, солнышко!
— Не отвечай ей! — закричал Антон. — Она врёт! Твоя мама бросила тебя!
Я услышала в этих словах ту же жестокую уверенность, с которой он когда-то разговаривал со мной. Но теперь его голос записывался на камеры и микрофоны.
Крылов посмотрел на меня и кивнул.
— Говорите с ней.
Я подошла к двери.
— Абигайль, помнишь подсолнух?
Наступила тишина.
— Дедушка сказал, что ты узнаешь меня по нему, — прошептала девочка.
Я заплакала.
— Я узнала тебя сразу.
— Он сказал, что ты не придёшь.
— Я искала тебя каждый день.
— Почему так долго?
Этот вопрос разорвал меня сильнее, чем любой крик.
— Потому что я не знала, где ты. Но я никогда не переставала искать.
Антон за дверью засмеялся.
— Ей нельзя верить! У неё ничего нет!
Крылов ответил:
— У нас есть ваша запись, показания директора, банковские переводы и признание свидетеля.
— Вы ничего не докажете.
— Уже доказали.
Антон попытался выбить заднее окно и выскочить к лесу, но там стояли двое полицейских. Через несколько секунд на его запястьях защёлкнулись наручники.
Он всё ещё кричал:
— Елена, скажи им, что я хороший отец! Скажи, что ты сама просила меня забрать её!
Я стояла рядом с Крыловым и смотрела, как его слова, сказанные когда-то шёпотом, теперь звучат на весь лес.
Впервые я услышала их со стороны.
Он сам произнёс, что забрал мою дочь.
Сам подтвердил угрозы.
Сам уничтожил последнюю ложь.
Антон перестал сопротивляться только тогда, когда понял, что никто больше не спорит с ним. Полиция увела его к машине, а я вошла в домик.
Абигайль сидела на деревянной кровати, прижав к груди рюкзак. Она была выше, чем на фотографии, и худее, чем я представляла. На её голове держалась жёлтая заколка-подсолнух.
Я остановилась в двух шагах.
— Можно мне тебя обнять? — спросила я.
Она кивнула.
Абигайль бросилась ко мне так резко, что мы обе упали на пол. Её волосы пахли яблочным шампунем. Я гладила её спину и повторяла имя, которое пять лет боялась произносить вслух.
— Абигайль. Моя девочка. Моя маленькая Абигайль.
— Я думала, ты забыла меня.
— Я забыла только, как звучит твой смех. Но теперь вспомню.
В больнице нас осматривали почти всю ночь. Врачи задавали вопросы, психолог сидел рядом, а я не отпускала руку дочери. На её ладони остался след от деревянной кровати, тонкая красная полоска.
На следующий день я поехала в квартиру отца.
Комната Абигайль стояла такой, какой я оставила её пять лет назад. На полке лежали кубики, под кроватью — пластмассовый фиолетовый слон, а у окна висела гирлянда, давно потерявшая половину лампочек.
Отец не смог вернуть её сам.
Но он не перестал искать.
На столе я нашла его записную книжку. На каждой странице были даты, адреса, фамилии и короткие пометки. Внизу последней страницы он написал: «Сегодня она должна узнать, что я не бросил её».
Я прижала книжку к груди и впервые позволила себе плакать не от отчаяния.
Через три недели Абигайль переехала ко мне официально. Суд временно запретил Антону приближаться к нам, а потом началось расследование по всем его преступлениям. Он пытался звонить через адвоката, писал письма, просил встречи.
Я не отвечала.
Не потому, что хотела наказать его молчанием.
Просто больше не обязана была спасать его от последствий.
В январе мы с Абигайль переехали в маленькую квартиру возле реки. Я устроилась в библиотеку и каждое утро раскладывала книги на тележке у окна. Дочь ходила в новую школу, училась рисовать акварелью и боялась закрытых дверей.
По ночам она иногда просыпалась.
— Ты здесь? — спрашивала она.
— Здесь.
— Ты не уйдёшь?
— Никогда без предупреждения.
Она долго молчала, а потом засыпала, держась пальцами за край моего рукава.
Весной на подоконнике появился её первый рисунок. На нём были мы вдвоём, яблоня и дедушка на скамейке. У всех троих в руках были жёлтые подсолнухи.
Однажды пришло письмо от Антона.
«Я изменился. Дай мне увидеть её. Ради неё».
Я прочитала его один раз и положила в ящик, где хранила документы. Потом достала чистый лист и написала короткий ответ:
«Ради неё я больше не позволю тебе управлять нашей жизнью».
Я не отправила это письмо. Мне не нужно было.
Через месяц адвокат сообщил, что Антон отказался от признания и будет отрицать всё до конца. Я выслушала, поблагодарила его и пошла домой пешком.
Вечером выпал первый снег.
Абигайль сидела на полу у окна и раскладывала карандаши по цветам. Я достала из шкатулки маленькую жёлтую заколку-подсолнух. Пластик был поцарапан, один лепесток откололся, но она всё ещё держала волосы.
— Можно я надену её завтра? — спросила дочь.
— Конечно.
Она прикрепила заколку к моим волосам и серьёзно посмотрела в зеркало.
— Теперь ты похожа на меня.
Я улыбнулась.
— Нет, это ты всегда была похожа на меня.
За окном снег укрывал двор, где больше не было пустых следов ожидания. В комнате пахло красками, яблочным чаем и свежим хлебом. Абигайль положила голову мне на плечо.
Я закрыла шкатулку.
Подсолнух снова был на своём месте.
Пропустили начало?
