ЧАСТЬ 4
— Со счёта Беатрис? — переспросил Родриго.
Юрист кивнула.
— С него ушли деньги инвестору, клинике и частному нотариусу. Последний перевод был сделан утром в день выписки Марианы.
Беатрис попятилась, пока не упёрлась спиной в буфет. За её плечом дрожала уцелевшая чашка.
— Я хотела спасти сына, — сказала она. — Вы все думаете, что я чудовище, но Родриго задолжал людям, которые не прощают долгов.
Родриго резко повернулся к ней.
— Ты сказала, что заплатила только за нотариуса!
— Потому что ты бы испугался и сбежал.
— От кого ты брала деньги?
Беатрис сжала губы.
Эрнесто жестом остановил охранника, который сделал шаг к ней.
— Говорите сами. Пока у вас ещё есть возможность рассказать, что произошло.
Беатрис посмотрела на меня. В её глазах впервые не было привычного презрения. Там сидел страх, такой плотный, что его можно было почти потрогать.
— Родриго проиграл деньги ещё до свадьбы, — сказала она. — Он обещал вернуть всё после сделки с вашей группой. Когда сделка сорвалась, он узнал, кто вы. Он решил, что ребёнок станет рычагом.
Я посмотрела на мужа.
— Ты женился на мне, уже зная?
— Я сначала любил тебя.
— Сначала — это когда?
Он открыл рот, но слова не успели выйти.
Эрнесто положил перед ним небольшой металлический футляр. Я узнала его сразу. Когда-то в нём хранилась моя девичья печатка, которую Родриго нашёл в ящике письменного стола и назвал бесполезной безделушкой.
— Мы нашли его в кабинете Родриго, — сказал отец. — Внутри лежали копии твоих документов и проект доверенности на управление долей «Алькасар».
Я взяла футляр. Металл был холодным.
— Ты собирался получить мою подпись после родов?
— Я хотел только отсрочку. Долги росли. Мне угрожали.
— Поэтому ты позволил матери облить меня грязью?
Он посмотрел на мои мокрые ноги.
— Я думал, ты всё равно никуда не уйдёшь.
Эти слова стали последней частью головоломки. Он не считал меня человеком, способным выбрать. Только удобной дверью к чужим деньгам.
Врач помогла мне подняться.
— Вам нужно обратно в клинику. Швы разошлись.
Я взглянула на Ренату. Отец осторожно передал её мне, и дочка сразу затихла, прижавшись щекой к моему плечу.
— Я поеду, — сказала я. — Но не с ним.
Родриго шагнул следом.
— Мариана, я могу всё исправить.
— Ты уже всё исправил, когда решил, что моя слабость даст тебе право распоряжаться моей дочерью.
— Я не хотел причинить тебе вред.
— Вред не всегда начинается с удара.
Юрист собрала документы.
— Вопрос о поддельной подписи мы передадим нотариальной палате и страховщику. Но есть ещё одно решение, которое принадлежит только вам.
Я поняла, о чём она говорила. Можно было немедленно закрыть все счета, расторгнуть договоры и оставить семью Сальгадо без единой возможности вернуть украденное. Можно было позволить им разориться вместе с долгами Родриго.
Беатрис вдруг опустилась на колени.
— Не забирайте у меня Ренату.
Я прижала дочь крепче.
— Вы сами пытались забрать её у меня.
— Я ошиблась.
— Вы не ошиблись. Вы выбрали.
Она заплакала, но я не почувствовала удовлетворения. Только усталость. Такая глубокая, что хотелось лечь прямо на пол и проспать неделю.
Эрнесто наклонился ко мне.
— Я могу уладить всё без публичного скандала. Сальгадо вернут деньги, дом будет опечатан до окончания проверки, а вам с ребёнком подготовят отдельное жильё.
Я покачала головой.
— Дом мне не нужен. И их банкротство не вернёт мне то, что случилось.
Я посмотрела на Родриго.
— Но я хочу, чтобы он сам подписал отказ от всех претензий на Ренату. Не под давлением моего отца. Не ради денег. Пусть признает, что ребёнок не является частью его сделки.
Родриго долго смотрел на дочь.
— А если я не подпишу?
— Тогда подпись поставит решение, которое ты сам заставил появиться своими поступками.
Он сел за стол. Юрист положила перед ним документ. Родриго взял ручку, но пальцы дрожали.
— Ты действительно никогда меня не любила? — спросил он.
Я ответила не сразу.
— Я любила человека, которым ты притворялся. Это не одно и то же.
Он подписал.
Беатрис закрыла лицо ладонями. За окном её дом окружили не сирены, а машины кредиторов, приехавших забрать то, что она пыталась спрятать за чужой бедой. Родриго потерял сделку, доступ к счетам и право приближаться к Ренате без моего согласия. Беатрис пришлось вернуть деньги, которые она получила по поддельной доверенности; её собственный сын отказался оплачивать её долги, потому что именно она первой выдала схему.
Я не стала требовать для них большего, чем требовал закон. Но и спасать их от последствий не стала.
В клинике врач снова осмотрела шов. Пока она меняла повязку, Эрнесто сидел рядом с Ренатой и впервые за много лет рассказывал мне не о компаниях, акциях и наследстве, а о том, как я в детстве прятала печатку в коробке с карандашами, потому что считала её «ключом от папиной тайны».
Я слушала и плакала тихо, чтобы не разбудить дочь.
На следующий день санитарка, сохранившая копию поддельного заявления, пришла в палату. Она держала в руках маленькую тканевую сумку.
— Я боялась, что меня уволят, — сказала она. — Но не могла выбросить эту бумагу.
Я взяла её за руку.
— Вы спасли не только меня.
Санитарка посмотрела на Ренату.
— Тогда пусть она когда-нибудь узнает, что одна испуганная женщина всё-таки решила не отвернуться.
Я положила футляр с печаткой рядом с детской кроваткой. Не как символ богатства. Как напоминание о том, что моё имя всё это время принадлежало мне, даже когда я сама прятала его от всех.
Через несколько дней в кабинете нотариуса Родриго попытался изменить подписанный документ. Он заявил, что был не в себе от долгов и имеет право пересмотреть решение. Но когда нотариус спросил, кто заставлял его переводить деньги и подделывать заявление, Родриго сам назвал имя Беатрис, дату перевода и номер счёта. Он хотел обвинить мать и вернуть себе свободу, а в итоге подтвердил всю схему.
Этого хватило, чтобы закрыть последнюю лазейку.
Я не присутствовала при дальнейших разбирательствах. Мне нужно было кормить Ренату, принимать лекарства и учиться снова ходить без того, чтобы каждый шаг напоминал о больничной койке.
Эрнесто не называл меня потерянной дочерью. Он просто каждое утро спрашивал, что нужно привезти, и ждал ответа, не решая за меня.
Это оказалось непривычнее любых миллионов.
Однажды я достала из сумки тот самый чёрный телефон с медной полоской. В списке контактов всё ещё стоял номер отца, сохранённый без имени.
Рената зашевелилась, и я включила громкую связь.
— Папа, — сказала я, прижимая дочь к груди, — сегодня я сама отвезу её домой.
На другом конце Эрнесто тихо рассмеялся.
А в моей ладони маленькая печатка впервые легла точно по размеру.
Пропустили начало?
