ЧАСТЬ 4
…Я вырвал телефон у Анны не потому, что хотел подслушать, а потому что имя Кэрол вдруг снова прозвучало в комнате, где она никогда не бывала.
— Говорите со мной, — сказал я.
На другом конце ответила женщина из клиники. Голос у неё был деловой, осторожный.
— Вы Михаил Орлов?
— Да.
— Кэрол Орлова указала вас контактным лицом. У нас есть согласие на использование её тканей после смерти и отдельное письмо, которое должно быть передано вам лично.
Я посмотрел на Нину.
Она стояла у стола, положив ладонь на футляр для скрипки. Латунный ключик, который я получил на кладбище, лежал рядом с её пальцами.
— Какое письмо? — спросил я.
— Его доставят сегодня вечером. Но я обязана предупредить: решение уже принято комиссией. Если вы согласны, подготовка начнётся немедленно.
— Что именно она могла дать Нине?
Женщина назвала медицинский термин, который я не запомнил. Я понял только главное: Кэрол заранее попросила использовать то, что можно было использовать после её смерти, чтобы спасти женщину, которую она всю жизнь прятала от меня.
Нина услышала достаточно.
— Нет, — сказала она.
— Нина…
— Нет. Я не возьму у неё ничего.
Анна подошла к дочери.
— Ты можешь умереть без этой операции.
— А если соглашусь, то буду обязана ей до конца жизни.
Я резко встал.
— Ты никому не обязана умирать, чтобы сохранить верность чужой тайне.
Нина посмотрела на меня.
— Ты так говоришь, будто знаешь, что такое жить с чужой тайной.
— Не знаю. Но знаю, что моя жена всё это время принимала решения за троих. За меня, за тебя и за Анну. Я не позволю ей принять последнее решение вместо тебя.
Вечером курьер привёз запечатанный пакет. Не конверт, а плотную коробку с больничной печатью. На крышке Кэрол написала рукой, которая уже дрожала: «Нине. Только если Михаил рядом».
Нина долго не прикасалась к коробке.
— Открой ты, — сказала она.
— Почему я?
— Потому что она оставила это тебе.
Внутри лежал не медицинский документ. Там была маленькая тетрадь в тканевой обложке и копия банковского договора. Я пролистал первые страницы и увидел даты, суммы, названия клиник. Кэрол платила за лечение Нины не из наших общих денег. Она продала своё старое ателье, потом украшения матери, потом дачный участок, о котором я даже не знал.
Но последняя запись заставила меня остановиться.
«Михаил, если ты читаешь это, значит, я проиграла времени. Я не прошу тебя простить меня. Я прошу не перепутать любовь с правом владеть чужой судьбой».
Нина выхватила тетрадь.
— Она знала, что я могу отказаться.
— Поэтому оставила решение тебе, — сказал я.
— А тебе?
Я перевернул страницу. Там было написано: «Если Нина согласится на операцию, не продавай дом. Он нужен не ей. Он нужен Анне».
Анна закрыла рот ладонью.
— Что это значит?
В договоре оказалось указано, что дом, в котором Анна жила сорок лет, Кэрол выкупила несколько лет назад, оформив его на Анну. Не как подарок Нине. Не как попытку купить прощение. Кэрол узнала, что хозяин собирается выселить Анну, и тайно сохранила ей мастерскую.
— Она никогда не сказала, — прошептала Анна.
— Она вообще слишком много молчала, — ответил я.
Нина села, закрыв лицо руками.
Я не стал утешать её словами. Просто положил перед ней медицинское согласие.
— Решение твоё. Я подпишу только как отец, если ты этого захочешь.
— А если я соглашусь, ты останешься?
— Даже если ты потом попросишь меня уйти.
— А если откажусь?
— Тогда я сяду рядом с тобой и буду спорить с тобой до тех пор, пока ты сама не решишь, чего хочешь. Не чего хотела Кэрол. Не чего хочет Анна. Чего хочешь ты.
Нина посмотрела на бумаги. За окном ударил колокол музыкальной школы, и в коридоре задребезжали стеклянные подвески.
— Я согласна, — сказала она. — Но не потому, что она умерла. И не потому, что ты приехал.
— Почему?
— Потому что я хочу однажды сыграть эту сонату до конца.
Это была первая вещь, которую я узнал о своей дочери не из чужих писем.
В клинике Нина подписала согласие утром. Я сидел рядом, держа в руках её футляр. Врач несколько раз объяснил риски, а потом спросил:
— Вы родственник?
Нина посмотрела на меня.
Я не успел ответить.
— Отец, — сказала она.
Слово было маленьким, почти будничным. Но у меня заболела грудь так, будто внутри открылась старая рана.
Анна не пришла в операционную. Она осталась в коридоре и держала тетрадь Кэрол. Перед тем как двери закрылись, Нина позвала меня.
— Михаил.
— Я здесь.
— После операции не называй меня дочерью перед всеми. Я ещё не привыкла.
— Хорошо.
— Но когда будем одни, можешь.
Я кивнул.
— Тогда до встречи, Нина.
— До встречи, папа.
Операция длилась пять часов. Я не ходил по коридору и не смотрел на часы. Я сидел рядом с футляром для скрипки и читал записи Кэрол, пока не дошёл до последней страницы.
Там была всего одна фраза: «Михаил, если она назовёт тебя отцом, не отвечай ей обещанием. Ответь присутствием».
Когда Нину перевезли в палату, она ещё была без сознания. Анна стояла у кровати и впервые за весь день не пыталась оправдаться.
— Я думала, что защищаю её, — сказала она.
— Ты защищала себя от надежды.
— А ты?
Я посмотрел на Нину.
— Я защищал себя от вопроса, почему она отказалась ехать со мной.
Анна заплакала беззвучно.
Через два дня Нина попросила принести скрипку. Врач разрешил ей только прикоснуться к футляру. Она провела пальцами по крышке и сказала:
— Кэрол всегда боялась, что я буду похожа на тебя.
— А ты похожа?
— Не знаю. Но ты тоже держишь вещи, когда боишься.
Я посмотрел на латунный ключик. Он всё ещё висел на застёжке футляра.
— Она дала его мне у кладбища.
— Нет, — сказала Нина. — Это ключ от моего первого класса. Кэрол подарила его, когда я поступила в музыкальную школу. Она сказала, что однажды он откроет не дверь, а разговор.
Я положил ключ на ладонь дочери.
Она сжала его и тихо произнесла:
— Папа, сыграй мне то, что ты помнишь из моей жизни.
Я не умел играть на скрипке. Поэтому взял смычок, положил его рядом с её пальцами и ответил:
— Тогда научи меня с первой ноты.
Нина улыбнулась — не Кэрол, не Анна, а собственной улыбкой — и впервые подняла смычок над струнами.
Пропустили начало?
