ЧАСТЬ 4
— Кому? — спросила я.
Голос почти не слушался меня. Ребёнок снова толкнулся, и монитор ответил частым тревожным писком.
Дэниел закрыл за собой дверь палаты.
Он был старше меня примерно на десять лет. У него были светлые глаза матери и тот самый тонкий шрам над бровью, который я помнила по выцветшей фотографии, стоявшей у бабушки на комоде.
— Компания «Северный причал», — сказал он. — Чарльз перевёл туда часть акций ещё вчера.
Саманта резко подняла голову.
— Это не компания. Это пустая оболочка.
— Я знаю, — ответил Дэниел. — Её владельца нет по адресу регистрации. Телефон отключён. Но перевод прошёл через счёт, который открывали по паспорту Люка.
Чарльз дёрнулся.
— Я не трогал паспорт.
Дэниел усмехнулся без радости.
— Тогда объясни, почему в заявлении стоит дата, когда Люк уже лежал в больнице без сознания?
В коридоре Кортни начала плакать. Не тихо и красиво, как плачут в кино. Она всхлипывала, цепляясь за край пластикового стула, и размазывала тушь по щекам.
— Чарльз, ты говорил, что всё законно.
— Я всё исправлю.
— Ты говорил это и про деньги, и про дом, и про Эмили.
Он резко повернулся к ней.
— Не вмешивайся.
— Я уже вмешалась. На моё имя оформлена фирма. Если деньги исчезнут, все решат, что это сделала я.
Саманта забрала у неё конверт.
— Кортни, если вы хотите избежать худшего, сейчас самое время перестать защищать человека, который записал вас в подставные владельцы.
— Я не знала, — прошептала Кортни.
— Тогда расскажите всё.
Кортни посмотрела на отца, потом на меня.
— Он пришёл ко мне в гостиницу за два дня до смерти Люка. Сказал, что Эмили не справится с наследством. Сказал, что Люк оставил долги и что дом заберут кредиторы. Я подписала бумаги, потому что он обещал мне половину после продажи.
Чарльз сделал шаг к ней.
— Замолчи.
— Нет. Ты сказал, что если я не помогу, ты вернёшь меня в ту жизнь, из которой вытащил.
— Я вытащил тебя из долгов.
— Нет, — ответила она. — Ты купил человека, который был слишком напуган, чтобы отказать.
Эта фраза повисла между ними тяжелее любого обвинения.
Саманта передала мне лист.
— Эмили, здесь расписание переводов. Последний платёж ушёл сегодня утром. Но после срабатывания пункта о мошенничестве банк заморозил счета. Деньги ещё можно вернуть.
— А акции?
Дэниел положил на кровать тонкую папку.
— Большая часть всё ещё в фонде. Переведённый пакет был залогом по кредиту. Чарльз хотел занять деньги, чтобы выкупить остальных владельцев и получить полный контроль над компанией.
Я посмотрела на отца.
— Ты хотел компанию Люка?
— Я хотел сохранить её, — огрызнулся он. — Люк собирался выбросить меня из совета. После его смерти всё стало разваливаться. Сотни людей потеряли бы работу.
— Поэтому ты решил отнять дом у беременной вдовы?
— Я пытался защитить то, что построил.
— Ты ничего не построил, — сказал Дэниел. — Ты присвоил то, что оставили другие.
Чарльз повернулся к нему, и в его глазах мелькнула такая ненависть, что я невольно прикрыла живот рукой.
— Тебя не должно было существовать.
Дэниел не отступил.
— Я знаю. Мама рассказывала мне это перед смертью.
Я посмотрела на него.
— Мама знала, что ты жив?
— Знала. После развода она отправила меня к своей сестре. Чарльз убедил всех, что я умер от болезни. Он боялся, что я потребую свою долю в семейном деле.
У меня сжало горло.
Я всю жизнь думала, что мама оставила меня одну. Оказалось, она пыталась спрятать от отца хотя бы одного ребёнка.
Саманта положила перед Чарльзом лист с его подписью.
— Вы не только подделали документы Эмили. Вы указали в заявлении, что она находится в состоянии, мешающем ей управлять имуществом.
— Она беременна и пережила смерть мужа.
— Это не делает её недееспособной.
— Она была растеряна.
— А вы были рядом, чтобы воспользоваться этим, — сказала я.
В палату вошла врач.
— Эмили, сердцебиение ребёнка нестабильно. Нам нужно готовиться к срочному вмешательству.
Я почувствовала, как страх поднимается от живота к горлу.
— Он выживет?
— Мы сделаем всё возможное. Но вам нельзя волноваться.
Чарльз вдруг опустился на стул у стены. Его руки дрожали.
Не от раскаяния. От потери контроля.
— Эмили, — сказал он, — подпиши отказ от проверки. Я верну дом. Верну деньги. Всё останется в семье.
Я посмотрела на его пальцы. На них ещё виднелись красные полосы от того, как он вцепился в мои волосы.
— Ты называешь семьёй людей, которых прячешь, и тех, кого выгоняешь на улицу?
— Я твой отец.
— Поэтому ты решил, что можешь забрать у меня всё.
Дэниел встал между нами.
— Она ничего тебе не подпишет.
Чарльз усмехнулся.
— А ты кто такой, чтобы решать?
— Тот, кому Люк передал право голоса.
Он достал из папки нотариально заверенный документ. Внизу стояла подпись Люка и печать независимого хранителя фонда.
— С этой минуты я отменяю перевод акций в «Северный причал» и назначаю временное управление компанией совместно с Эмили.
Чарльз вскочил.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Именно поэтому Люк нашёл меня.
За дверью появились сотрудники банка и представитель компании. Саманта передала им документы. Никто не кричал. Никто не угрожал. Бумаги переходили из рук в руки, а построенная Чарльзом схема рассыпалась не от одного громкого разоблачения, а от каждой его подписи.
Кортни сама отдала Саманте ключ от банковской ячейки.
— Там копии всех договоров, — сказала она. — Я забрала их вчера, потому что испугалась.
Саманта посмотрела на неё внимательно.
— Вы готовы свидетельствовать?
Кортни кивнула.
Чарльз закрыл лицо ладонями.
Через несколько минут его вывели не в наручниках и не под крики. Его просто попросили пройти в переговорную, где его ждали представители банка и владельцы компании. Человек, привыкший распоряжаться всеми вокруг, остался один напротив документов, которые сам подписал.
Но самое тяжёлое ждало не его.
Врач сказала, что ребёнка нужно срочно доставать.
Меня повезли в операционную. Потолочные лампы скользили надо мной одна за другой. Саманта успела взять меня за руку.
— Дом будет ваш. Счета защищены. Акции тоже.
— А Дэниел?
— Он останется рядом, если вы позволите.
Я посмотрела на брата. Он стоял у стены, всё ещё держа папку Люка.
— Он уже потерял слишком много, — сказала я. — Пусть останется.
Операция длилась недолго, но мне показалось, что между первым и вторым криком прошла целая жизнь.
Потом врач подняла маленькое, смятое, сердито вопящее существо.
Мой сын был жив.
Я плакала, пока медсестра заворачивала его в белое одеяло. На его запястье закрепили крошечную бирку, а на бумаге рядом написали фамилию Болдуин.
Я попросила принести мне телефон.
Саманта ответила сразу.
— Чарльз согласился передать все документы по переводам, — сказала она. — Кортни подписала признание своей роли. Она отдаёт фирму фонду, чтобы вернуть деньги.
— А дом?
— Дом полностью ваш. Как и хотел Люк.
Я закрыла глаза.
Я вспомнила тот день, когда Люк положил передо мной бумаги и сказал: «Теперь никто не сможет сказать, что это не твой дом».
Он знал Чарльза лучше меня.
И всё равно надеялся, что мне никогда не придётся защищаться от собственного отца.
Дэниел вошёл, когда я уже держала сына на руках.
Он остановился у кровати и посмотрел на ребёнка.
— Как его назвали?
— Генри Люк, — ответила я. — В честь человека, который донёс до меня правду, и в честь отца, который успел оставить её до своей смерти.
Дэниел провёл пальцем по краю одеяла, не касаясь ребёнка.
— Мама бы хотела его увидеть.
— А я хочу узнать о ней всё, что ты помнишь.
Он кивнул.
За дверью Чарльз один раз позвал меня. Не громко. Без приказа.
Я попросила Дэниела не уходить и ответила:
— Я слышу тебя.
— Эмили, я не хотел, чтобы всё так вышло.
Я посмотрела на спящего сына.
— Но ты сделал всё, чтобы вышло именно так.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— Я боюсь, что без компании у меня ничего не останется.
Я не ответила ему сразу.
В конце концов я попросила Саманту сохранить ему крышу над головой и оплатить лечение, но не вернуть должность и не снять блокировку счетов. Это не было прощением. Просто я не хотела превращать месть в ещё одну семейную наследственность.
Кортни уехала той же ночью, оставив ключи от дома на стойке регистрации. Она не получила озеро, деньги и красивую жизнь, обещанную Чарльзом. Зато впервые подписала документ не под его диктовку.
Дэниел остался в совете компании. Не как хозяин, а как человек, который проверял каждую сделку и не позволял превращать работников в разменные монеты.
А я сохранила дом не потому, что он был дорогим.
Я сохранила его потому, что в нём Люк однажды положил мою ладонь на документы и назвал меня равной.
На следующий день Саманта принесла мне из палаты пакет с вещами, которые нашли на крыльце. Внутри лежала моя расчёсанная заколка с маленькой медной птицей. Она сломалась, когда отец тащил меня за волосы.
Я хотела выбросить её.
Но Дэниел взял птицу, аккуратно выправил крыло и прикрепил к папке Люка.
— Пусть остаётся, — сказал он. — Она знает, как выглядит падение.
Я посмотрела на сына, который сжал крошечный кулак и зацепил пальцем медное крыло.
И в палате, где на одной папке сходились имя Люка, имя моей матери и имя моего ребёнка, Дэниел тихо произнёс:
— Добро пожаловать в семью, Генри.
Пропустили начало?
