ЧАСТЬ 4
По адресу нашей семьи следователи приехали через двадцать минут.
Я узнала об этом не от отца. Мне позвонила мачеха, когда я стояла за сценой и держала в руках папку с приказом о назначении.
— Катерина, немедленно останови их, — прошипела она. — Ты понимаешь, что делаешь?
— Впервые понимаю.
— Это твой отец!
— Именно поэтому я так долго молчала.
На другом конце повисла тишина.
Потом она сказала, что я неблагодарная, испорченная и специально устроила публичное унижение семье.
Я посмотрела на свой новый знак отличия.
— Я ничего не устраивала. Я просто пришла на собственный выпуск.
Она бросила трубку.
Через минуту позвонил отец.
Я не ответила.
Он звонил ещё четыре раза. Потом прислал сообщение: «Ты разрушишь всё, что я строил». Я перечитала его дважды и вдруг поняла, что впервые в жизни это звучало не как угроза, а как признание.
В полдень полковник Орлов пригласил меня в небольшой кабинет рядом с актовым залом. На столе стоял диктофон, рядом лежала распечатка переписки Софии с сотрудником отцовской компании.
— Мы можем предъявить запись, — сказал Орлов. — Но я хочу, чтобы вы услышали её сами.
— Зачем?
— Потому что сегодня вы должны перестать сомневаться в собственной памяти.
Он включил диктофон.
Сначала послышался голос Софии.
— А если Катерина узнает?
Отец ответил спокойно, почти лениво:
— Она ничего не сделает. Ей всю жизнь нужно было только моё одобрение.
Я опустила глаза.
— Она думает, что талант заменяет связи, — продолжил он. — Пусть думает. В конце концов, она вернётся домой и попросит помощи.
Диктофон щёлкнул.
Одна фраза ударила сильнее остальных.
— Если понадобится, я объявлю её неуравновешенной. Никто не поверит женщине, которая сама себя загнала в форму и решила, что стала героем.
Я смотрела на чёрную кнопку диктофона и слышала, как собственное сердце стучит в ушах.
Это сказал он.
Сам.
Не в гневе, не случайно, не потому что его неправильно поняли. Он заранее придумал, как отнять у меня имя, работу и уверенность в себе.
— Вы можете остановить запись, — предложил Орлов.
— Нет. Пусть закончится.
Вечером отец всё-таки приехал к академии. Он стоял у служебного входа без зонта, с мокрыми волосами и телефоном в руке. Когда я вышла, он сделал шаг навстречу.
— Катерина, я был неправ.
— Это не извинение.
— Я испугался, что ты уйдёшь слишком далеко.
— Я никуда не уходила. Ты просто никогда не шёл рядом.
Он сглотнул.
— София всё испортила.
— Ты отдал ей мой билет.
— Я хотел дать ей шанс.
— За мой счёт.
Он отвернулся, словно не ожидал услышать это вслух.
— Я могу всё исправить.
— Нет, папа. Ты можешь только перестать ухудшать.
Он протянул мне маленький пластиковый пакет. Внутри лежал мой латунный компас на потёртом красном шнуре. Я даже не заметила, что потеряла его на ступенях.
— Нашёл у входа, — сказал отец.
Я взяла компас. Металл был холодным, но стрелка всё ещё двигалась.
— Спасибо.
— Ты правда не вернёшься домой?
— Сегодня нет.
— А завтра?
Я посмотрела на него и впервые не стала искать в его лице одобрение.
— Завтра я начну новую жизнь.
Через неделю комиссия официально подтвердила авторство моего проекта. Компания отца лишилась контракта, а следствие установило, что материалы передавались без разрешения. Софию отчислили с подготовительной программы, куда она попала по чужим документам. Мачеха уехала к своей сестре и больше не звонила.
Отец не оказался за решёткой. Он потерял должность, доверие партнёров и возможность распоряжаться моей жизнью. Для меня этого было достаточно.
Самым тяжёлым оказалось не узнать о расследовании.
Самым тяжёлым было вернуться домой за вещами.
Это произошло в субботу утром. Дом выглядел прежним: те же белые стены, та же ваза с искусственными цветами, тот же запах корицы на кухне. Но моя комната была почти пустой.
Мачеха убрала фотографии с полки. Отец забрал письменный стол, потому что, по его словам, он был нужен Софии. На стене остался светлый прямоугольник там, где висела моя карта маршрутов.
Я открыла нижний ящик и нашла только один старый снимок. На нём я стояла в форме после первого полевого испытания. Мне было девятнадцать. Мама ещё была жива и держала руку у меня на плече.
Я забрала фотографию.
Больше ничего.
Перед выходом отец появился в дверях.
— Ты могла бы оставить нам хотя бы шанс всё исправить.
— Шанс был у вас каждый день.
Он опустил глаза.
Я впервые увидела, как он не знает, что сказать.
Через три месяца я переехала в служебную квартиру недалеко от академии. Окна выходили на плац, и каждое утро меня будил свисток дежурного. Я стала вести занятия для младших курсантов, проверяла их снаряжение, учила читать карту в тумане и не паниковать, когда рядом кто-то кричит.
В моей новой комнате стояла узкая кровать, книжный шкаф и стол у окна. На холодильнике висел рисунок, который подарила мне Марина. На нём была женщина в форме, маленький компас и огромная стрелка, направленная вверх.
Под рисунком Марина написала: «Ты всё-таки нашла дорогу».
Я не сразу смогла поверить, что это правда.
Но потом пришла весна. На плацу растаял последний снег. Я стала пить кофе без сахара, потому что больше не было времени прятать горечь под сладостью. По вечерам я звонила маминой сестре, а по воскресеньям мы вместе ходили на рынок и выбирали яблоки.
Моя жизнь не стала громкой.
Она стала моей.
Отец написал через пять месяцев.
Сначала коротко: «Нам нужно поговорить».
Потом длиннее: «Я понял свои ошибки. Семья должна быть вместе».
Последнее сообщение пришло поздно вечером, когда за окном шёл первый снег.
«Я всё ещё твой отец. Неужели ты правда вычеркнешь меня?»
Я долго смотрела на экран.
Раньше я бы ответила сразу. Объясняла бы, доказывала, просила бы увидеть во мне человека. Теперь рядом лежала форма, на столе остывал чай, а на стене висел приказ о моём назначении.
Я написала:
— Я тебя не вычёркиваю. Я просто больше не позволяю тебе писать мою жизнь.
И выключила телефон.
В тот же вечер я достала из ящика латунный компас. Потёртый красный шнур стал короче, потому что я завязала его новым узлом. Стрелка дрогнула, покрутилась и остановилась.
Она показывала вперёд.
Я положила компас рядом с маминым снимком, надела форму и вышла на плац. Снег ложился на тёмные плечи, но уже не таял от чужого тепла.
Мне больше не нужно было, чтобы кто-то разрешил мне идти.
Компас показывал дорогу.
Пропустили начало?
