ЧАСТЬ 4

…Мы выехали из клиники в одиннадцать сорок. Дождь бил по лобовому стеклу, а Марисоль держала телефон на громкой связи. Из трубки доносился голос дежурного инженера Рауля, который остался на фабрике.

— Елена, у ворот стоит грузовик. Мужчина говорит, что его прислал Хулиан.

— Не открывай ворота, — сказала я.

— Он показывает доверенность.

Я посмотрела на доктора Вегу. Он сидел рядом, прижимая к груди металлическую коробку с копиями медицинских записей.

— Доверенность настоящая? — спросил он.

— Подписана вчера, — ответила Марисоль. — Но Хулиан не мог подписать её вчера вечером. Он уже был на трассе.

И тут я поняла, зачем ему понадобилась авария. Если бы его признали погибшим, доверенность стала бы последней волей владельца. А оригиналы акций, печать и патенты исчезли бы вместе с человеком, который мог оспорить документы.

Фабрика встретила нас запахом масла и горячего металла. Было без пятнадцати двенадцать ночи. Через окна цеха падали жёлтые полосы света, рабочие собрались у главного входа, а перед воротами стоял серый грузовик с открытым кузовом.

Рауль держал в руке гаечный ключ.

— Он пытался пройти к архиву, — сказал инженер. — Когда я спросил, кто его впустил, он полез за второй доверенностью.

Незнакомец оказался худым мужчиной с дорожной сумкой. В ней лежали два пустых футляра для печатей и набор инструментов, которыми вскрывают металлические шкафы.

— Где Хулиан? — спросила я.

Мужчина усмехнулся.

— Вам лучше спросить, где он будет утром.

— Он не будет нигде, если ты не скажешь, кто тебя послал.

— Мне заплатили за бумаги. Не за разговоры.

Марисоль вынула распечатку банковского перевода.

— Деньги уже заморозили. Ты остался без оплаты.

Улыбка исчезла с его лица.

— Это невозможно.

— Так же, как твоя доверенность, — сказала я. — Нотариус получил копии раньше тебя.

Он опустил взгляд. Под давлением рабочих мужчина признался: Хулиан обещал ему крупную сумму за кражу оригиналов и говорил, что после аварии фабрика достанется наследникам, а Бренда станет управляющей. Он не знал, что дети не Хулиана, и не знал, что Иван потребовал свою долю.

Через час мы нашли машину Хулиана на просёлочной дороге. Сам он оказался в придорожной мастерской, где пытался смыть с рук кровь. Кровь была не его: во время инсценировки он порезал водителя, который отказался ехать дальше.

Я не стала подходить к нему одна. Рядом были Марисоль, Рауль и доктор Вега. Но я не звонила в полицию. Не потому, что хотела пощадить Хулиана. Я хотела, чтобы он сначала услышал правду от тех, кому лгал.

— Ты использовал моё имя в медицинских документах, — сказала я.

Он сидел на перевёрнутом ящике, прижимая ладонь к разбитой скуле.

— Я собирался всё исправить.

— Когда? После моей смерти?

— Я не хотел тебя убивать.

— Ты просто оставил такую возможность в расчёте.

Хулиан отвернулся.

Тогда вперёд вышла Бренда. На руках у неё дрожала красная заколка-шестерёнка младшей дочери.

— Ты обещал, что дети будут в безопасности, — сказала она.

— Я обеспечил им будущее.

— Нет. Ты купил им фамилию, а потом решил купить их страх.

Иван стоял за её плечом. Его лицо было жёстким, но голос звучал тихо.

— Я заберу детей. Но не стану требовать от них любви к человеку, который использовал их как подпись на договоре.

Матео услышал последние слова. Он подошёл ко мне и остановился в нескольких шагах.

— Госпожа Елена, вы правда не хотели нас выгнать?

Я опустилась перед ним на корточки.

— Я хотела, чтобы взрослые перестали решать твою судьбу без тебя.

— Папа Хулиан говорил, что ты нас ненавидишь.

— Я ненавидела его ложь. Это не одно и то же.

Мальчик посмотрел на Ивана, потом на Бренду.

— А кто мой настоящий папа?

Иван присел рядом.

— Я. Но тебе не нужно выбирать сегодня.

В этот момент приехал нотариус. Он привёз новую опись имущества и подтверждение, что все мои акции по-прежнему принадлежали мне. Патенты нельзя было заложить без моего личного согласия. Переводы на шесть миллионов уже остановил банк, а документы передали в независимую финансовую проверку.

Самым неожиданным оказалось другое: Марисоль призналась, что одиннадцать месяцев сохраняла копии каждого платежа, потому что подозревала Хулиана. Она не могла обвинить директора без доказательств, но теперь её папка закрыла путь к любому оправданию.

Хулиан потерял не только деньги.

Бренда забрала детей и отказалась от дома, который он обещал ей после развода. Иван подписал соглашение, по которому получал не фабрику, а долю в законном проекте поставок, если докажет, что использует её на обучение детей и не станет мстить. Он согласился. Ему нужны были не стены, а возможность быть отцом.

Офелия осталась в доме одна. Она вернула мне ключи от кабинета и положила на стол жемчужную брошь.

— Я думала, ты обманывала нас, — сказала она.

— Вы все видели, как я страдала, и решили, что так удобнее.

Она долго смотрела на портрет моего отца.

— Я не знаю, как попросить прощения.

— Начните с того, что больше никогда не назовёте чужого ребёнка доказательством своей правоты.

Хулиан подписал развод через три дня. Его доля в управлении исчезла из-за условий, которые он сам когда-то включил в устав: директор, скрывший убытки и использовавший активы без согласия владельца, лишался полномочий. Он хотел получить фабрику через бумагу и потерял даже право распоряжаться своим кабинетом.

Я не требовала, чтобы дети называли меня матерью. Я просто оставила для них место в старом кабинете отца — не игрушечный уголок, а стол, где они могли рассматривать чертежи насосов и задавать вопросы.

Через неделю Матео принёс мне металлическую шестерёнку из своего набора.

— Она сломалась, — сказал он. — Рауль сказал, вы умеете чинить точные вещи.

Я положила деталь рядом со старым штангенциркулем.

— Починим вместе.

Он улыбнулся, но затем спросил:

— Вы всё ещё будете здесь, если папа Хулиан больше не придёт?

Я посмотрела на портрет Эрнесто Роблеса, на цех, где рабочие снова собирали насосы, и на мальчика, который четырнадцать лет жил внутри чужой лжи.

— Эта фабрика была твоим отцом задолго до того, как стала частью чужого плана, — ответила я. — Но ты можешь приходить сюда, если захочешь.

Матео осторожно вставил шестерёнку в механизм старого отцовского измерительного прибора. Деталь щёлкнула и встала на место.

За стеной заработал первый станок после ночного кошмара. Его ровный металлический ритм смешался с детским голосом:

— Елена, а можно я сам поверну ручку?

Я передала ему инструмент.