ЧАСТЬ 4
— Кто открыл его? — переспросила я.
Врач придерживала меня за локоть, пока я стояла у кухонной стойки. Ноги подкашивались, но боль отступала. В доме пахло корицей, жареной птицей и страхом, который уже нельзя было скрыть праздничными свечами.
Отец ответил не сразу.
— Банк прислал уведомление на имя детского фонда, который ты создала после смерти своей матери. Кто-то попытался перечислить туда деньги, а потом снять их по доверенности от имени твоего будущего ребёнка.
— У меня нет фонда, — прошептала я.
— У тебя есть. Ты зарегистрировала его три года назад, когда мы вместе помогали семьям судей и адвокатов, погибших при исполнении обязанностей. Ты только забыла, что учредительные документы хранились у твоего нотариуса.
Дэвид медленно опустил руку с красной папкой.
— Это не я.
— Тогда почему банк звонил тебе? — спросил мужчина в тёмном пальто.
Дэвид дёрнулся.
— Я адвокат фонда.
— Нет, — сказала я. — Ты никогда им не был.
Он посмотрел на меня с раздражением, которое слишком долго прятал под улыбками.
— Ты ничего не понимала в моей работе.
— Я понимала, что ты просил меня подписать доверенность на ведение семейных дел. Я не понимала, почему в ней появилась печать фонда.
Сильвия резко села на стул. Он скрипнул под её весом.
— Дэвид, ты говорил, что это обычные бумаги.
— Замолчи.
— Ты сказал, что если продать дом, мы закроем долг перед кредиторами.
— Я сказал, замолчи!
Врач отвела меня подальше от него.
— Не волнуйтесь. Но вам действительно нужно в больницу.
— Я поеду, — сказала я. — Только сначала хочу услышать всё.
Отец говорил спокойно, и от этого каждое слово звучало тяжелее.
— Дэвид задолжал частной компании, которая оплачивала его проигранные дела. Он использовал деньги клиентов, чтобы удержать фирму на плаву. Когда деньги закончились, он решил продать дом и вывести средства через благотворительный счёт. Беременность Анны он использовал как прикрытие: рассчитывал, что она подпишет документы, не проверяя их.
— Ты знал? — спросила я Сильвию.
Она подняла глаза. В них не было прежнего высокомерия, только усталость.
— Я знала про долги. Но не про бумаги на ребёнка.
— Ты толкнула меня, потому что боялась, что я позвоню отцу?
Сильвия сжала фартук.
— Я боялась, что сын сядет в тюрьму.
— Поэтому решила, что мой ребёнок может пострадать?
Она заплакала, но я не почувствовала облегчения. Слёзы не могли вернуть мне часы страха, разбитый телефон и ту секунду, когда я не знала, слышу ли ещё сердцебиение малыша.
Дэвид вдруг шагнул ко мне.
— Анна, послушай. Я всё исправлю. Я продам фирму, верну деньги, только не втягивай моего отца и твой… статус.
— Мой статус не толкал меня на кухне.
— Я был загнан в угол.
— А я была на полу и просила вызвать скорую.
Он остановился в двух шагах. Между нами лежала разбитая батарея от телефона.
Мужчина в пальто поднял папку.
— Здесь есть ещё один документ. Его подписала не Анна.
Дэвид побледнел.
— Что это?
— Признание нотариуса. Он написал, что Дэвид привёл к нему свою мать и представил её как Анну, потому что у них похожие подписи. Нотариус согласился на подлог после угрозы потерять лицензию.
Сильвия закрыла глаза.
— Я не знала, что он будет продавать дом.
— Ты поставила подпись, — сказала я.
— Я думала, это разрешение на лечение.
В кухне стало так тихо, что я снова услышала биение сердца ребёнка в маленьком приборе врача.
Дэвид кинулся к папке. Мужчина перехватил его запястье.
— Не трогайте документы.
— Это моя жизнь!
— Нет. Это ваши решения.
Фраза прозвучала сухо, без угрозы. Дэвид дёрнул руку и вдруг сам выдал то, чего никто ещё не спросил:
— Я не мог потерять фирму! Я вложил туда всё! Я взял деньги, потому что судья Харрис обещал мне место в комиссии, а без взноса я бы туда не попал!
Отец на линии заговорил:
— Назови имя ещё раз.
Дэвид замер. Сильвия посмотрела на него с ужасом.
— Я… я ничего не говорил.
— Говорил, — ответил отец. — И этот разговор слышали все в доме.
За дверью уже стояла машина скорой помощи. Врач помогла мне надеть пальто. Я заметила, что одна пуговица на его рукаве держалась на тонкой медной скобе и всё время царапала мне ладонь. Я запомнила эту мелочь, потому что в тот момент мне нужно было за что-то держаться.
В больнице отец встретил меня у приёмного отделения. Он приехал не в мантии и не с охраной, а в тёмном шерстяном пальто, с тем самым потрёпанным кожаным портфелем, который носил ещё до назначения в Верховный суд.
— Ты злишься на меня? — спросила я.
Он обнял меня очень осторожно.
— За что?
— За то, что я молчала.
— Ты не обязана была превращать каждый семейный разговор в заседание.
Я расплакалась у него на плече.
— Я думала, если скажу, кто ты, люди будут видеть только твоё имя.
— А Дэвид увидел бы возможность. Ты имела право проверить его сама.
— Но я ошиблась.
— Ты ошиблась в нём. Не в себе.
Врачи оставили меня под наблюдением. Ребёнок не пострадал, но мне назначили покой и обследование. Дэвид не пришёл. Его фирма закрылась ещё до конца праздников: партнёры узнали о деньгах клиентов и отказались покрывать его долги. Судья Харрис подал в отставку, когда выяснилось, что его имя оказалось в документах о незаконном взносе. Никто не стал превращать мою боль в публичное представление, но все бумаги передали туда, где им и следовало оказаться.
Сильвия пришла через два дня. Она принесла не цветы, а конверт с распиской о продаже своих украшений. Деньги она перечислила в мой фонд.
— Это не исправит случившегося, — сказала она.
— Нет.
— Я знаю.
— Почему ты пришла?
Она положила расписку на край стола.
— Потому что мой сын всё ещё говорит, что стал жертвой обстоятельств. А я хочу хотя бы один раз назвать его поступок своим именем.
Я ничего не ответила.
Сильвия кивнула и ушла. Это было не прощение. Только первый честный шаг, который она сделала за всё время нашего знакомства.
Через неделю Дэвид попросил о встрече. Я согласилась в присутствии отца, не потому что хотела вернуть его, а потому что хотела закончить разговор без страха.
Он выглядел старше. На нём был тот же праздничный костюм, но воротник оказался смят, а манжета разошлась по шву.
— Я любил тебя, — сказал он.
— Возможно.
— Но я боялся всё потерять.
— Ты потерял не из-за моего отца.
Он опустил взгляд.
— Я знаю.
Я положила перед ним копию документов.
— Дом остаётся за мной. Деньги фонда возвращаются. Все полномочия, которые ты получил через доверенность, отменены.
— А ребёнок?
Я долго смотрела на него.
— Ты сможешь просить о встречах только после того, как возместишь деньги и пройдёшь лечение. Не обещаниями. Поступками.
Он кивнул. Впервые за весь разговор не попытался спорить с формулировкой, не сослался на закон и не потребовал немедленного решения. Просто взял бумаги и ушёл.
Я не знала, станет ли он когда-нибудь хорошим отцом. Но знала другое: мой сын не будет расти в доме, где любовь измеряют удобством, а помощь называют слабостью.
Позже отец принёс мне новый телефон. На его чехле была маленькая медная полоска — такая же, как на рукаве врача, за которую я держалась в рождественскую ночь.
— Чтобы ты больше не оставалась без связи, — сказал он.
Я провела пальцем по гладкому металлу и услышала из палаты ровный звук сердцебиения ребёнка.
Отец улыбнулся.
— Слышишь?
Я кивнула.
— Он уже знает, кому звонить.
И в трубке старого аппарата, который Дэвид разбил о стену, навсегда остался последний звук того вечера: не его смех, а тихое, упрямое биение моего сына.
Пропустили начало?
