ЧАСТЬ 4
Я вырвала паспорт из её руки.
— Отойдите от моей дочери.
Эвелин отступила, но улыбка на её лице не исчезла.
— Ты не понимаешь, насколько всё серьёзно.
— Понимаю. Вы заложили мой дом, украли мои деньги и подготовили бумаги, чтобы забрать ребёнка.
Гаррет стоял посреди кабинета, держа в руке лист с моей поддельной подписью. В другой комнате плакала Майя. Её плач был тонким, прерывистым, но каждый звук будто пробивал меня насквозь.
— Мама, — сказал Гаррет, — что ты сделала с документами на опеку?
— То, что должна была сделать, пока Эмма ведёт себя нестабильно.
— Я не нестабильна.
— Ты только что устроила скандал перед всей семьёй.
— Потому что ваша семья приехала забирать мою дочь.
Ричард захлопнул дверь кабинета.
— Хватит театра. Дом всё равно будет продан. Долг нужно закрыть.
Моника подняла глаза от выписок.
— Долг можно закрыть, если вернуть деньги, которые Гаррет переводил мастерской.
Ричард усмехнулся.
— У нас нет таких денег.
— Тогда объясните, куда они ушли, — сказала Моника.
Она разложила на столе ещё несколько листов. Переводы шли не только на мастерскую. Часть денег уходила в небольшую фирму, зарегистрированную на имя Эвелин. Оттуда средства направлялись в банкетный клуб, магазин мебели и агентство, напечатавшее приглашения на крещение.
Я почувствовала, как холодеют пальцы.
Они тратили мои деньги не на дело Ричарда. Они тратили их на собственную постановку — на праздник, фотографии, подарки и церемонию, которая должна была закрепить их власть над моей дочерью.
Гаррет смотрел на таблицу, будто видел её впервые.
— Ты знала об этом? — спросил он мать.
Эвелин подняла подбородок.
— Я знала, что нам нужно сохранить лицо.
— Ты сказала, что мастерская на грани закрытия.
— Она и была на грани.
— А деньги?
— Деньги были семейными.
Он рассмеялся коротко и горько.
— Нет. Деньги были Эммы.
Это признание повисло в воздухе тяжелее любой угрозы.
Из прихожей донёсся звонок. Томас Рид вошёл вместе с нотариусом, которого вызвала Моника. За ними следовала медсестра из службы патронажа: она приехала проверить ребёнка после выписки и услышала крики.
Нотариус раскрыл папку.
— Я проверил доверенность. Подпись Эммы подделана. Более того, документ заверен печатью, которую моя контора потеряла три месяца назад.
Ричард рванулся к папке.
— Это ничего не доказывает.
— Доказывает ещё как, — сказал Томас. — Банк приостанавливает взыскание до окончания проверки. Но поручительство Эммы уже признано сомнительным.
Я закрыла глаза на секунду. Внутри перемешались облегчение и ярость.
— А дом?
— Остаётся под вашей защитой. Однако долг мастерской никуда не исчез.
Ричард резко повернулся к Гаррету.
— Сын, скажи им, что ты согласен продолжить выплаты.
Гаррет посмотрел на мать, потом на отца.
— У меня нет денег.
— У тебя есть жена.
— Больше нет.
Эвелин шагнула к нему.
— Ты выберешь эту женщину вместо своей семьи?
Гаррет посмотрел на меня. Я не знала, чего ждала: извинения, раскаяния, попытки прикоснуться к ребёнку. Но он лишь снял с пальца обручальное кольцо и положил его на стол рядом с поддельной доверенностью.
— Я выбрал семью, когда женился на Эмме, — сказал он. — А потом позволил вам сделать вид, будто её не существует.
Мне стало больно не от слов, а от того, как поздно они прозвучали.
— Ты не можешь вернуть всё одной фразой, — сказала я.
— Знаю.
— Ты подписывал переводы.
— Да.
— Ты привёл их в родильную палату.
— Да.
— Ты позволил им назвать мою дочь чужим именем.
Он опустил голову.
— Да.
Впервые его честность не требовала от меня немедленного прощения.
Я взяла со стола свидетельство о рождении и прижала его к груди. Майя снова заплакала в соседней комнате.
— Иди к ней, — сказала я.
Гаррет замер.
— Ты разрешаешь?
— Я разрешаю тебе быть её отцом. Но не хозяином. Это разные вещи.
Он медленно вошёл в детскую. Эвелин двинулась следом, однако я остановила её рукой.
— Вы не будете брать её на руки.
— Я её бабушка.
— Бабушка не подделывает подпись матери и не готовит документы на опеку.
Эвелин сжала губы.
— Ты разрушила нашу семью.
— Нет. Я перестала прикрывать то, что вы разрушили сами.
Ричард попытался забрать со стола банковские бумаги, но Моника накрыла их ладонью.
— Эти документы останутся здесь.
— Ты уволена, — прошипел он.
— Я сама ушла ещё утром. И уже отправила копии вашему бухгалтеру и в банк.
Это был поворот, которого я не ожидала. Моника не просто пришла помочь. Она месяцами собирала доказательства, потому что видела, как деньги исчезают со счетов.
— Почему ты не сказала мне раньше? — спросила я.
— Я пыталась. Гаррет каждый раз говорил, что вы ссоритесь из-за беременности и вам нельзя добавлять стресса.
Я посмотрела на мужа.
Он закрыл глаза.
— Я думал, что ещё успею всё исправить.
— Ты думал, что я уступлю, — ответила я.
В тот же день мы отменили банкет. Банкетный клуб отказался возвращать весь залог, но Моника нашла в договоре пункт о неверно указанном имени ребёнка. Деньги вернули частично. Приглашения пришлось уничтожить. Серебряные погремушки Эвелин забрала с собой, хотя на одной из них всё ещё было выгравировано чужое имя.
Ричард продал три машины из мастерской и погасил часть долга. Остаток оформил на себя, а не на Гаррета и не на меня. Это было единственное практическое извинение, на которое он оказался способен.
Эвелин уехала к сестре. Она прислала длинное письмо, но я не стала его читать. Не всякая бумага заслуживает места в доме.
Гаррет переехал в маленькую комнату над мастерской. Он приходил к Майе по расписанию, которое составила я, и каждый раз ждал у порога, пока я сама не кивну. Он больше не приносил подарков с чужим именем. В первый визит он принёс только подгузники, мазь от раздражения и справку из банка о закрытии своей поручительской доли.
Он не просил вернуть ему обручальное кольцо.
И я не вернула.
Через неделю мы встретились у нотариуса. Я сохранила дом, счета и все документы на Майю. Брак мы не стали спасать из жалости. Гаррет подписал соглашение о раздельных финансах и признал, что решение о имени дочери принадлежало нам обоим, но право регистрации было реализовано мной законно как её матери.
Перед уходом он спросил:
— Почему ты назвала её Майей?
Я ответила не сразу.
— Потому что моя мать никогда не позволила бы чужим людям решить за неё, кем должна быть её дочь.
Гаррет кивнул.
— Тогда я буду учиться быть рядом с Майей так, чтобы она никогда не сомневалась в этом.
Я не обещала ему, что получится.
Но позволила взять дочь на руки.
Майя открыла глаза и схватила его за палец. На её запястье блестела тонкая больничная бирка, где чётко было напечатано её настоящее имя.
Гаррет посмотрел на неё и тихо сказал:
— Здравствуй, Майя Элеанор Уиттакер.
А я убрала из шкафа золотое одеяло с вышитой «Гертрудой» и передала его в благотворительный центр. На его месте осталась пустая полка, но пустота больше не казалась мне поражением.
В свидетельстве о рождении была всего одна строка, изменившая всё: «Майя Элеанор Уиттакер».
И когда дочь сжала палец Гаррета, он впервые назвал её именно так — не наследницей, не продолжением рода, а моей маленькой Майей.
Пропустили начало?
