ЧАСТЬ 4
Патриция сказала это и сама будто не поверила собственным словам.
Даниил медленно отступил от кровати.
— Не слушайте её. Она принимает успокоительные.
— Я принимаю их по рецепту, который не меняла тайком, — ответила Патриция.
Доктор Шах попросила его выйти, но он не двинулся. За дверью уже слышались быстрые шаги сотрудников больницы. Картер стоял рядом со мной, удерживая ладонь над моей рукой, не касаясь её без разрешения.
— Даниил, — сказала я, — позвони Лиле.
— Она напугана.
— Она заперта в кладовой.
Он дёрнул подбородком.
— Моя мать могла ошибиться.
— Тогда ты сейчас поедешь туда и откроешь дверь.
— А ты подпишешь заявление, что это недоразумение?
Вот чего он хотел. Не денег. Не моего признания. Ему нужно было, чтобы я снова спасла его от последствий его собственных поступков.
Я посмотрела на его выглаженную рубашку, на блеск брелока-якоря, который он всё ещё сжимал в руке. Лиля подарила его ему, когда верила, что отец умеет защищать.
— Сначала освободи дочь, — сказала я.
Картер передал телефон сотруднице больницы. Она связалась с соседкой Патриции, а та вместе с прибывшими специалистами открыла боковую дверь дома. На экране появился тёмный коридор, затем маленькая кладовая с полками, коробками и Лилей, прижавшей к груди свой рюкзак.
— Мама! — крикнула она.
Я прижала ладонь к груди.
— Я здесь, солнышко.
— Я не подписывала ничего, — прошептала Лиля. — Папа положил передо мной лист и сказал, что ты больше не сможешь быть мамой.
У Даниила задрожали пальцы.
— Лиля, я просто хотел, чтобы ты была в безопасности.
— Тогда почему ты запер меня?
Он не ответил.
Не потому, что не нашёл слов. Просто любой ответ звучал бы так же, как правда.
Через двадцать минут Лилю привезли в больницу. Она вбежала в палату, но остановилась возле моей кровати, увидев провода и капельницу. Я протянула руку.
— Иди ко мне.
Она забралась на край кровати и осторожно обняла меня, стараясь не задеть датчики.
— Сердце опять болит?
— Оно лечится.
— А папа?
Я посмотрела на Даниила. Он стоял у стены между двумя сотрудниками службы защиты детей. Патриция сидела на стуле, сжимая в руках тот самый металлический брелок, который он уронил на пол.
— Папа сделал очень опасные вещи, — ответила я. — И теперь взрослые должны разобраться с ними.
— Он больше не заберёт меня?
— Безопасность решаешь не ты и не он. Но я буду рядом с тобой.
Даниил вдруг шагнул вперёд.
— Марина, я могу всё объяснить.
— Объясни Лиле, почему ты увеличил дозу.
Он посмотрел на дочь.
— Я не знал, что она настолько больна.
Доктор Шах резко повернулась к нему.
— Вы знали достаточно, чтобы отменить приём у кардиолога, забрать лекарство раньше срока и скрыть его от пациентки.
— Я хотел, чтобы она перестала мешать.
Патриция закрыла лицо руками.
Даниил осёкся, но признание уже прозвучало. Елена записала его слова в присутствии всех. Не для мести. Чтобы никто снова не смог превратить их в «семейное недоразумение».
Позже выяснилось, что дом действительно собирались продать. Даниил подделал мою подпись на предварительном договоре, а Патриция должна была получить деньги только после сделки. Он обещал матери новую квартиру, но в последней версии договора указал себя единственным получателем. Её фамилия стояла там лишь как приманка, чтобы она не задавала вопросов.
Именно поэтому Патриция сначала помогала ему.
Она боялась потерять сына, дом и привычную жизнь сильнее, чем боялась того, что происходило со мной. Но когда поняла, что Даниил собирается оставить и её без крыши, принесла документы.
Это не сделало её невиновной.
На следующий день она сама пришла к следователю и передала ключ от дома, аптечные чеки и расписание, по которому Даниил раскладывал мои таблетки. Она не просила меня назвать её хорошей.
— Я была трусихой, — сказала она в коридоре больницы. — И позволила ему назвать твою боль спектаклем.
Я долго смотрела на её руки. На большом пальце осталась вмятина от золотой застёжки сумки.
— Вы могли спасти меня раньше.
— Знаю.
— Лилю тоже.
Патриция кивнула.
— Знаю.
Это было единственное, что она могла сказать, не превращая раскаяние в новую просьбу о прощении.
Судья Хенли провёл срочное заседание прямо в больничной комнате для совещаний. Я сидела рядом с доктором Шах, а Картер занял место у стены. Елена привезла оригинал аптечного журнала. Патриция дала показания. Даниил пытался утверждать, что заботился обо мне, но его собственная подпись стояла рядом с каждой выдачей лекарства.
Судья отменил его временное распоряжение об опеке и запретил ему приближаться к Лиле до окончания расследования. Но самое важное произошло не тогда.
Когда заседание закончилось, Лиля достала из рюкзака рисунок.
На нём были два дома. Между ними стояла девочка, но теперь у обоих домов появились окна.
— Я перерисовала, — сказала она.
— Вижу.
— Тут ещё будет мост.
— Между домами?
— Нет, — ответила Лиля. — Для тех, кто всё время падает.
Я не смогла удержать слёз. Картер отвернулся, будто внезапно заинтересовался медицинской картой. Доктор Шах улыбнулась и поправила провод на моём пальце.
Даниилу разрешили забрать личные вещи из квартиры под надзором. Он взял только документы, часы и пустой контейнер для таблеток. Брелок-якорь остался на полу в палате. Лиля подняла его, посмотрела на отца и положила рядом с аптечным журналом.
— Это больше не твой якорь, — сказала она.
Даниил сжал губы.
— Тогда чей?
Лиля вернула брелок мне.
— Мамы. Она всё-таки удержалась.
Я прикрепила маленький якорь к краю своей медицинской папки. Рядом лежало направление к кардиологу, которое Даниил когда-то вытащил из поликлиники и спрятал.
Теперь на нём стояла новая дата.
А под ней доктор Шах написала от руки: «Пациентка услышана».
В коридоре Лиля взяла меня за два пальца, стараясь не задеть провод. Мы пошли к лифту, а за спиной Патриция впервые сама открыла аптечный журнал и начала рассказывать всё по порядку.
Лиля посмотрела на металлический якорь и тихо сказала:
— Мама, если сердце снова замедлится, я буду считать за него.
Я прижала её руку к себе.
И в длинной больничной ленте между двумя тревожными ударами наконец появился ровный ритм.
Пропустили начало?
