ЧАСТЬ 4
Она подняла глаза на меня.
— Марина, вы должны услышать, чьё имя стоит под этим документом…
— Моё? — спросила я.
Елена медленно кивнула.
Виктор сделал шаг к ней.
— Не надо.
Эти два слова прозвучали тише всего, что он говорил раньше, но именно они окончательно разрушили его защиту.
Я поднялась с колен, держась за край гроба. Розовая ткань платья Габриэля была совсем рядом. На одной жемчужной пуговице застыла капля воска.
— Покажите документ, — сказала я.
— Марина, ты не понимаешь, что делаешь, — прошипел Виктор.
— Одиннадцать лет я ничего не понимала. Теперь хочу хотя бы один лист прочитать сама.
Елена достала из папки копию договора. Внизу стояли дата, печать банка и моя подпись.
Я узнала её сразу. Но я не ставила её там.
— Это было в день, когда Ренат лежал после операции, — сказала я. — Я тогда не выходила из больницы.
— Ты подписала доверенность заранее, — ответил Виктор.
— Я не подписывала доверенность.
— Ты просто забыла.
Отец Михаил покачал головой.
— Нет. Марина не забывала. Ренат рассказывал, как Виктор принёс ей бумаги под видом разрешения на лечение.
У меня подкосились ноги.
Вспомнился пластиковый стул в коридоре больницы, горький кофе в бумажном стакане и Виктор, который говорил: «Поставь здесь, иначе Рената не примут на процедуру». Я подписала два листа, не читая. Он сказал, что это согласие на медицинские расходы.
— Ты использовал меня, — прошептала я.
— Я спасал мастерскую! — выкрикнул он. — Все пользовались Ренатом, пока он болел. Поставщики, банк, этот мальчишка со своими фантазиями… Я один пытался удержать всё на месте.
Габриэль шагнул к нему.
— Ты оформил на меня долги, а потом шантажировал отца.
— Я попросил вернуть деньги.
— Которых я не брал.
— Ты получил фамилию, дом и мастерскую! Чего тебе ещё надо?
Габриэль посмотрел на меня, и в его лице было не торжество, а усталость.
— Мне нужно было, чтобы меня не заставляли заслуживать право быть собой.
Ренат не мог сказать это при всех. Поэтому он придумал платье.
Теперь я поняла, почему оно пахло апельсиновым цветом. Ренат хранил его в комнате, где когда-то стояла швейная машина. Он не просто купил платье. Он сам пришил пуговицы, одну за другой, дрожащими пальцами.
Елена передала мне письмо.
— Он написал его в ночь перед последней процедурой.
Я развернула лист. Почерк мужа был неровным, но каждая буква оставалась узнаваемой.
«Марина, если ты читаешь это, значит, я снова не успел сказать главное. Наш ребёнок не исчез. Исчезла только моя смелость. Я называл Алину Габриэлем перед людьми, потому что боялся Виктора. Я думал, что защищаю семью, но на самом деле заставлял Алину жить в чужом имени. Если она придёт в розовом, не спрашивай, почему. Встань рядом».
Я не смогла дочитать сразу.
Габриэль — Алина — стояла напротив меня, сжимая деревянную коробку. В ней лежала детская заколка с розовым цветком. Я помнила её. В пять лет мой ребёнок носил её в волосах, пока Виктор не рассмеялся за праздничным столом.
— Это ты хранил? — спросила я.
— Папа нашёл её в старом ящике.
— Алина, — произнесла я.
Она закрыла глаза.
— Ещё раз.
— Алина.
Её губы задрожали.
Я подошла и обняла её. Платье зашуршало между нами, а деревянная коробка ударилась о крышку гроба.
— Прости меня, — сказала я. — Я слышала, как ты плакала за закрытой дверью, но верила, что это просто подростковый бунт.
— Ты не знала.
— Но должна была спросить.
Виктор отступил к стене. Его лицо стало жёстким.
— Очень трогательно. Но мастерская всё равно не достанется ей. Она не умеет вести дела.
— Она не обязана вести их одна, — ответила Елена.
Она достала ещё один лист.
— Ренат назначил управляющей мастерской не Алину и не Виктора. Он назначил Марину.
Я уставилась на неё.
— Меня?
— Вас. С условием, что вы передадите мастерскую Алине после погашения всех долгов. Он также оставил распоряжение: часть прибыли каждый месяц должна идти в клинику, где помогают людям, которых семьи заставляют скрывать своё имя.
Алина прижала ладонь ко рту.
Ренат думал не только о ней. Он хотел, чтобы его ошибка перестала быть семейной тайной и стала помощью для тех, кто не успел уйти из чужой жизни.
Виктор засмеялся, но смех оборвался кашлем.
— Он оставил вам всё, а меня выставил преступником.
— Ты сам пришёл на похороны в тот момент, когда узнал о документах, — сказала я. — Ты не спросил, как я. Не подошёл к гробу. Ты сразу бросился к папке.
Он посмотрел на крышку гроба, на медную птицу на лацкане Рената.
— Я столько лет работал на эту мастерскую.
— Нет, — тихо сказала Алина. — Ты столько лет работал на то, чтобы никто не смог спросить, куда исчезают деньги.
Телефон Елены снова зазвонил.
Она выслушала собеседника и положила трубку.
— Банк получил документы. Завтра Виктору придётся объяснить не только кредит, но и перевод средств на его личный счёт.
— Завтра? — переспросил он.
— Сегодня вы ещё можете уйти сами, — ответила Елена. — Но бумаги уже зарегистрированы.
Виктор посмотрел на меня.
— Марина, ты позволишь им уничтожить меня?
Я вспомнила, как он держал передо мной больничные бумаги. Как уверял, что подпись нужна ради Рената. Как после похорон мужа первым спросил, что будет с мастерской.
— Я не уничтожаю тебя, Виктор. Я просто перестаю подписывать за тебя.
Он опустил взгляд и вышел из зала, не попрощавшись с братом.
Отец Михаил подошёл к гробу и поправил белую ткань.
— Ренат хотел, чтобы его проводили без лжи.
Алина встала рядом со мной.
— Мам, я не знаю, смогу ли простить его за всё.
— Не обязана сегодня.
— Но я всё равно его люблю.
— Я тоже.
Мы обе посмотрели на Рената.
Он оставил мне мастерскую, которой я никогда не касалась. Оставил Алине имя, которое она боялась произнести. Оставил Виктору не наказание, а все последствия его собственных подписей.
Перед началом прощания Алина достала из коробки розовую заколку и прикрепила её к волосам. Потом наклонилась к гробу.
— Папа, я пришла, — сказала она. — Но не как ты просил.
Она выпрямилась и взяла меня за руку.
— Я пришла такой, какой ты наконец меня увидел.
На крышке гроба лежало раскрытое письмо, а рядом блестела та самая жемчужная пуговица, оторвавшаяся от платья.
Алина подняла её и положила на ладонь Рената.
— Держи, папа. Ты ведь сам её пришил.
И впервые в тот день розовый цвет оказался не вызовом, а последним словом между отцом и дочерью.
Пропустили начало?
