ЧАСТЬ 4
…и именно поэтому первые секунды я не могла дышать.
На странице стояла подпись полковника Сэмюэля Харта — моего непосредственного начальника, человека, который вручал мне награды и называл меня дочерью после каждого задания.
— Нет, — прошептала я.
Президент забрал документ и положил его на стол.
— Лора Кейн уже направила группу к его дому.
— Он знал о детях, — сказала я. — Он отправил нас туда, понимая, что склад заминирован.
— Он знал ещё больше, — ответил президент. — Харт работал на Вейла. Ваш отец был его политическим прикрытием.
Отец схватился за край стола.
— Я не отдавал приказа убивать свидетеля!
— Но вы подписали разрешение на перевозки, — сказал президент. — И заплатили тем, кто угрожал вашей дочери.
— Я не знал, что они сделают!
Я посмотрела на него.
— Ты знал достаточно, чтобы отвернуться.
В этот момент в зал вошли федеральные следователи. Гости расступились. Никто больше не улыбался и не поднимал бокалов.
Дерек попытался пройти к боковой двери.
— Я ничего не подписывал! Я просто помогал кампании!
— Вы передавали Вейлу адреса свидетелей, — сказала Лора Кейн, появившись рядом с охраной. — И сегодня пытались уничтожить записи.
— Я не знал, что это незаконно.
— Вы юрист, — холодно ответил Натан.
Дерек повернулся к нему.
— Замолчи!
— Нет, — сказал Натан. — Впервые не замолчу.
Следователи надели на Дерека наручники. Отец смотрел на брата племянника, потом на меня, будто всё ещё ждал, что я спасу его.
— Майя, скажи им, что это семейная ссора.
Я покачала головой.
— Это не ссора. Это последствия.
Он хотел возразить, но адвокат, который наконец добрался до зала, остановил его у дверей.
— Грэму, больше ничего не говорите.
— Ты мой адвокат!
— Был, — ответил тот. — После обнаружения переводов я не могу вас представлять.
Отец впервые услышал свой собственный голос не из памяти, а из динамиков. Следователи включили запись ещё раз. Вокруг стояли люди, ради которых он всю жизнь играл безупречного кандидата.
«Если майор Роуэн заговорит, сделайте так, чтобы никто не поверил её словам».
Он закрыл глаза.
— Я сказал это, — произнёс он глухо.
— Да, — ответила я.
Он сел, словно у него исчезли ноги.
Через два часа отель опустел. На стене возле сцены осталась фотография нашей семьи из предвыборной брошюры. Все улыбались, а меня на снимке не было — отец велел убрать меня, потому что форма «портит картинку».
Я сняла фотографию и оставила её на столе.
В кармане лежал медный свисток. Цепочка зацепилась за пуговицу и не хотела отстёгиваться. Я потянула её, но остановилась.
Пусть остаётся.
Это была первая вещь, которую я не отдала чужому страху.
Через три недели Харта арестовали в аэропорту. Его обвинили в заговоре, незаконных поставках и покушении на свидетеля. Вейла задержали на яхте, когда он пытался покинуть страну.
Отец ушёл с выборов сам. Его фонд закрыли, счета заморозили, а дело передали в суд. Мать переехала к сестре и больше не появлялась на публике. Натан дал показания и начал работать в юридической клинике, где помогал людям, которых раньше называл «неудобными клиентами».
Я не присутствовала на каждом заседании.
Мне было достаточно знать, что правда больше не зависела от моей способности кричать громче остальных.
Через два месяца я вернулась в Рейвен-Крик. Больницу восстановили наполовину. В окне детского отделения стоял бумажный кораблик, вырезанный из упаковки от бинтов.
Софи, теперь уже девятилетняя, сидела на кровати и рисовала.
— Это ты? — спросила я, увидев рисунок.
— Это мы, — ответила она. — Я, ты и мой брат. Мы выбираемся из огня.
— А кто держит свисток?
— Ты. Чтобы все знали, куда идти.
Я села рядом.
— А если однажды я не услышу его?
Софи нахмурилась.
— Тогда я буду свистеть сама.
Я засмеялась. Впервые за много месяцев — по-настоящему.
В городе у реки я сняла маленькую квартиру над аптекой. По утрам под окнами гремели тележки с ящиками, соседка поливала герань, а в семь пятнадцать я пила кофе без телефона в руке.
Я стала преподавать молодым санитарам полевую медицину. Учила их не только накладывать жгуты, но и спрашивать: «Кому ещё нужна помощь?»
На стене у моего стола висел рисунок Софи.
Под ним — новая форма без парадных наград. Просто удобная форма, в которой я могла работать.
В начале зимы выпал первый снег. Я шла домой, когда телефон показал сообщение от отца.
«Я всё осознал. Дай мне поговорить с тобой. Мы всё ещё семья».
Следом пришло второе:
«Я могу объяснить про тот вечер».
Я долго смотрела на экран. Потом ответила:
«Я больше не буду объяснять за тебя твои собственные решения».
И заблокировала номер.
Не из злости.
Из тишины.
В тот вечер я достала из ящика медный свисток, протёрла его мягкой тканью и повесила на крючок у двери. Снег ложился на подоконник, город становился белым, а в детском отделении через дорогу кто-то засмеялся.
Свисток тихо качнулся на цепочке.
Я наконец вернулась домой.
Пропустили начало?
