ЧАСТЬ 4
…— Это ложь, — сказал Ронан.
Но голос у него сорвался.
В коридоре стало так тихо, что я услышала, как в коробке от свадебных подарков перекатывается стеклянная бутылка.
Елена Соколова забрала телефон у моей матери и включила громкую связь.
— Склад горит с двух сторон, — сообщил дежурный. — Пожарные уже внутри. Есть пострадавший охранник, но он жив. Камеры сохранились на резервном сервере.
Гордон схватился за стену.
— Немедленно отключите сервер.
Елена спокойно посмотрела на него.
— Он уже передан полиции.
— Вы не понимаете, что делаете, — прошипел Гордон.
— Понимаю. Поэтому больше не буду вашим адвокатом.
Он повернулся к своему юристу, который до этого стоял возле колонны и молчал.
— Виктор, скажи ей, что это недоразумение.
Юрист не ответил.
— Виктор!
— Господин Карлайл, — тихо произнёс тот, — после записи о приказе поджечь склад я не могу представлять ваши интересы.
У Гордона побелели губы.
Присцилла всё ещё держала в руке коробку, брошенную ею на подарочный стол. Я заметила, что край картона размок от её потных пальцев.
— Ронан, — прошептала она, — ты ведь не мог такого сделать.
Он повернулся к ней.
— Замолчи.
— Ты сказал, что просто заставишь её подписать.
— Замолчи!
Павел включил запись с камеры склада. На экране телефона появились ворота, освещённые жёлтым фонарём. Охранник в чёрной куртке стоял рядом с Ронаном.
— Если она не подпишет до полуночи, — говорил Ронан, — огонь должен уничтожить только архивную комнату. Понял?
— А если кто-то будет внутри?
— Тогда это будет несчастный случай.
Я услышала собственный голос на записи. Он был не нужен, но камера в коридоре отеля записала всё, что происходило рядом с дверью.
— Майя, подпиши бумаги, — говорил Ронан. — Иначе твоя мать проведёт остаток жизни в тюрьме.
Он говорил это моему лицу.
Сам.
Я смотрела на экран и впервые услышала его не как любимого человека, который волнуется, а как незнакомца, торгующего моим страхом.
Ронан тоже услышал.
Он отшатнулся.
— Я был зол.
— Ты говорил это спокойно, — сказала я.
— Я не хотел причинить вред.
— Ты хотел, чтобы я поверила, будто вред уже причинён и виновата в нём я.
Он открыл рот, но ответа не нашёл.
Через час нас вывели из отеля. Полиция оцепила подъезд, а гости стояли на тротуаре в вечерних нарядах, прикрываясь от мелкого дождя. Белые розы с арки медленно осыпались на мокрый асфальт.
Ронана и Гордона увезли отдельно.
Присцилла осталась одна возле такси. Она сняла с ушей изумрудные серьги и держала их в ладони, словно они вдруг стали слишком тяжёлыми.
— Майя, — сказала она, — я не знала о пожаре.
Я посмотрела на неё.
— Но знали, что унижаете мою мать.
Она опустила глаза.
— Я думала, ты станешь частью семьи.
— Нет. Вы хотели, чтобы я стала частью имущества.
Мать коснулась моего локтя. На её пальце блеснула маленькая игольная отметина.
— Поехали домой, — сказала она.
Утром я вернулась в гостиничный номер одна, чтобы забрать вещи. На кровати лежало свадебное платье. Я сняла жемчужную булавку с маминого платья, которую она оставила на спинке стула, и положила рядом с ним.
Потом открыла шкаф Ронана.
Там почти ничего не осталось.
Он забрал часы, документы и дорогие костюмы. Но на верхней полке лежала фотография, которую я когда-то вставила в рамку: мы стояли у моря и улыбались, ещё не зная, что улыбка тоже может быть частью сделки.
Я перевернула фотографию лицом к стене.
Через три недели пожар признали поджогом. Охранник дал показания. Ронан признал, что подделал документы, чтобы получить контроль над складом. Гордон обвинял всех, кроме себя, но записи, банковские переводы и письмо моего отца сложились в одну картину.
На суде я не кричала.
Мне не хотелось, чтобы моя жизнь снова принадлежала их громким голосам.
Судья признала соглашение о передаче склада недействительным. Брачный договор тоже отменили, потому что его подписывали под угрозами и с использованием поддельных документов. Гордона приговорили к нескольким годам заключения за мошенничество и организацию поджога. Ронан получил срок за подделку, принуждение и попытку уничтожить доказательства.
Присцилла не села в тюрьму. Она продала дом, чтобы оплатить долги, и уехала к сестре. Иногда я думала о ней, но уже без прежнего желания понять, почему она так легко стала жестокой.
Некоторые люди выбирают жестокость не потому, что им больно, а потому, что так удобнее.
Через четыре месяца я открыла в старом складе мастерскую.
Мы восстановили обгоревшую часть здания, заменили окна и вернули на фасад прежнюю вывеску моего отца.
Мать занялась пошивом школьной формы.
Я начала вести бесплатные занятия по финансовой грамотности для женщин, которые боялись читать договоры.
В первый день в мастерскую пришла девочка по имени Лиза. Она принесла рисунок: два окна, красную крышу и женщину в тёмно-синем платье. В руке у женщины была круглая жемчужная булавка.
— Это вы? — спросила я.
— Нет, — сказала Лиза. — Это ваша мама. Она держит дом, чтобы он не улетел.
Мать засмеялась и вытерла глаза краем фартука.
Первый снег выпал в ноябре. Я закрывала ставни, когда телефон снова зазвонил.
На экране высветился неизвестный номер.
Я знала, кто это.
Ронан писал мне и раньше. Сначала из тюрьмы, потом через адвоката, потом через общих знакомых.
«Я всё понял».
«Дай мне один шанс».
«Мы можем начать сначала».
В тот вечер пришло короткое сообщение:
«Я не переставал тебя любить. Приезжай. Я знаю, что ты тоже скучаешь».
Я показала его матери.
Она прочитала и спросила:
— Хочешь ответить?
Я посмотрела на белые хлопья за окном.
— Да.
Я написала: «Я скучаю не по тебе. Я скучаю по женщине, которой была до того, как поверила тебе. Больше не приезжай».
Потом заблокировала номер.
Мать ничего не сказала. Только сняла с воротника ту самую жемчужную булавку и прикрепила её к моей рабочей куртке.
— Теперь она твоя, — сказала она.
Я провела пальцем по гладкому металлу. Когда-то эта булавка удерживала её платье, которое она сшила для моей свадьбы. Теперь она держала мою куртку в мастерской, где не было ни шампанского, ни хрустальных люстр, ни людей, готовых продать любовь за подпись.
За окном снег ложился на старую вывеску отца.
А я впервые за много месяцев не ждала, что кто-нибудь войдёт и заберёт у меня жизнь.
Я сама держала ключ.
И больше не отпускала.
Пропустили начало?
