ЧАСТЬ 4

Моя мать умерла три года назад — в тот же день, когда погиб мой брат.

Я не сразу поняла, что именно увидела.

Имя на экране было коротким, знакомым до боли: «Лариса Мерчук».

Моё дыхание сбилось сильнее, чем во время марш-броска.

— Покажите телефон, — сказала я.

Орлов прижал его к груди.

— Это не ваше дело.

— Вы только что назвали мою мать.

— Номер мог быть сохранён с ошибкой.

Майор Соколова протянула руку.

— Отдайте телефон.

— Я не обязан передавать личную переписку.

Вега шагнул к нему.

— Тогда прочитайте сообщение вслух.

— Сержант, отойдите.

— Прочитайте.

Орлов стиснул челюсти. Потом всё-таки посмотрел на экран.

— «Если Яна увидела документы, привезите её в старый корпус до восемнадцати ноль-ноль. Иначе она узнает, кто действительно сидел за рулём».

У меня похолодели пальцы.

В кабинете исчезли все звуки, кроме тихого капания раствора.

— Кто отправил? — спросила я.

Орлов не ответил.

Соколова выхватила телефон и посмотрела на номер.

— Это не мать. Номер оформлен на временную карту.

— Где старый корпус? — спросила я.

Вега посмотрел на Орлова.

— Заброшенное здание у северного полигона.

Я закрыла глаза.

Три года назад именно там закончился эвакуационный маршрут, на котором погиб мой брат. Мне говорили, что машина вылетела на встречную полосу из-за отказа тормозов. Мать сидела рядом с водителем. Я была на заднем сиденье, пристёгнутая к металлической скобе. После удара машину загорело, а меня вытащил случайный водитель.

Мать и брат погибли до приезда спасателей.

По крайней мере, так я думала.

— Орлов, — произнесла я, — вы знали об аварии?

Капитан отвёл глаза.

Вега повернулся к нему.

— Вы были там?

— Я руководил поисковой группой.

— Тогда почему имя Ларисы Мерчук у вас в телефоне?

Орлов молчал.

Майор Соколова достала свой аппарат и кому-то позвонила.

— Да, поднимите архив аварии у северного полигона. Нужен полный список свидетелей и служебных машин. Немедленно.

Я почувствовала, как внутри поднимается не боль, а ярость. Три года я жила с мыслью, что просто не успела спасти их. А теперь человек, который подделал мой допуск, говорил о том вечере так, будто держал в руках недостающий кусок моей жизни.

— Почему вы хотели сломать меня? — спросила я.

Орлов посмотрел прямо на меня.

— Потому что ты должна была уйти до итоговой недели.

— Зачем?

Он усмехнулся, но в этой усмешке уже не было власти.

— Потому что твой брат был не случайной жертвой.

Вега резко схватил его за ворот формы.

— Осторожно.

— Он служил водителем в моей группе, — продолжил Орлов. — В тот день он вёз оборудование, которое не было указано в накладной. После аварии часть груза исчезла. Если бы расследование продолжилось, я потерял бы должность.

— Вы подставили его? — спросила я.

— Я приказал ехать дальше, хотя машина была перегружена.

Мои ноги подкосились, и я ухватилась за край кровати.

Вега отпустил его, словно оттолкнул от себя что-то грязное.

— Вы знали, что тормоза неисправны?

— Я знал, что их нужно было заменить.

Левин выругался сквозь зубы.

Соколова уже говорила по телефону, передавая каждую фразу в архивную службу. Но Орлов вдруг рассмеялся.

— Вы думаете, это всё? Мерчук не переживёт правду.

— Я пережила саму аварию, — сказала я. — Не вам решать, что я выдержу.

Он посмотрел на мой левый шрам.

— Твоя мать выжила после удара.

Мир качнулся.

— Что вы сказали?

— Она была жива, когда мы нашли машину. Тяжело ранена, но жива. Она попросила не сообщать тебе, что её увезли в другой госпиталь. Потом узнала, что я списал аварию на её сына и исчезнувший груз. Она собиралась дать показания.

— Где она?

Орлов кивнул на телефон.

— В частной клинике. Она не умерла в тот день. Она умерла месяц назад.

Я не могла вдохнуть.

— Почему мне никто не сказал?

— Потому что она сама просила не искать тебя, пока не найдёт документы.

— И вы знали, где она?

— Да.

Вега шагнул к капитану, но я остановила его рукой.

Левое плечо отозвалось болью, однако я не убрала ладонь.

— Номер, — сказала я. — Дайте мне номер человека, который отправил сообщение.

Орлов колебался.

Соколова достала из папки копию старого протокола.

— Здесь есть имя свидетеля. Водитель эвакуатора Павел Нестеров. Он утверждает, что видел мать Яны живой. Его показания исчезли из дела.

Вега посмотрел на меня.

— Я знаю Нестерова. Он работает на ремонтной площадке у старого корпуса.

Снаружи ударил ветер. В окне задребезжала металлическая рама.

Через двадцать минут мы ехали туда: я на заднем сиденье санитарной машины, Левин рядом, Вега впереди. Орлова повезла Соколова в штаб, но перед тем как выйти, она положила мне на колени прозрачный пакет.

Внутри лежал мой старый больничный жетон.

— Откуда он у вас? — спросила я.

— Его нашли среди вещей матери. Она хранила его всё это время.

Я сжала пластинку в ладони.

У старого корпуса нас встретил Павел Нестеров. Он был седым, широкоплечим и держал в руке связку ключей.

— Я ждал, когда ты вырастешь достаточно, чтобы сама спросить, — сказал он.

— Вы знали, что моя мать жива?

— Знал. Она попросила меня молчать, пока Орлов не уйдёт из части. Но он не уходил.

— Почему вы написали ему сегодня?

Нестеров посмотрел на Вегу.

— Потому что утром увидел, как капитан снова давит на тебя. Я понял: он испугался не твоей силы. Он испугался, что ты окажешься рядом с документами.

Он открыл ржавую дверь старого корпуса и провёл нас в маленькую комнату с железным шкафом.

Внутри лежала папка, перевязанная бечёвкой.

На первой странице стояла подпись моей матери.

Она подробно описала аварию, имя Орлова и номер машины, которая вывезла с места не людей, а запрещённый груз. Внизу была приписка: «Если Яна решит служить, не останавливайте её. Она должна сама выбрать, кем будет после этой ночи».

Я перечитала последнюю строку дважды.

Вега стоял рядом, опустив голову.

— Я унижал тебя, потому что боялся, что ты не выдержишь, — сказал он. — На самом деле я боялся, что ошибусь снова. Когда-то я уже поверил командиру, который приказал ехать дальше. Люди погибли. Я решил, что жёсткость спасает от сомнений.

— Жёсткость не спасает, — ответила я. — Иногда она просто делает виновного удобным исполнителем.

Он кивнул.

— Я подпишу рапорт против себя.

— Подпишите правду, а не красивое наказание.

— А если меня снимут?

— Тогда хотя бы впервые это будет ваше решение.

Он достал из кармана свой журнал и положил рядом с папкой.

— Я впишу всё. Каждое дополнительное задание. Каждый приказ Орлова.

Соколова забрала документы и отправила их в военную комиссию и прокуратуру. Орлова отстранили в тот же день. Вега тоже сняли с подготовки группы до окончания проверки, но он не пытался оправдаться и не просил меня подписать за него объяснение.

Через два дня мать похоронили рядом с братом. Я стояла у двух могил, держа в пальцах больничный жетон, и не чувствовала облегчения. Правда не вернула мне ни одного человека.

Но она вернула имена.

Через неделю я вернулась на базу. Не в строй — в медицинский кабинет. Левин настоял, чтобы я прошла весь курс восстановления и сама выбирала темп.

Вега пришёл туда утром. Без строевого крика. Без записной книжки.

— Я принёс новый план подготовки, — сказал он. — Его составила Соколова. Ты можешь отказаться.

Я посмотрела на лист.

— Я не откажусь.

— Даже после всего?

— После всего я буду знать, что именно подписываю.

Он положил рядом второй документ.

— Здесь моя рекомендация. Ты подходишь для группы эвакуации и спасения. Я написал, что ошибался в оценке твоей выносливости.

— Написали только это?

— Нет. Ещё написал, что выносливость не измеряется тем, сколько боли человек способен терпеть молча.

Я взяла ручку.

На полигоне новобранцы снова собирались на марш. Рюкзак лежал на земле, его пряжки блестели под солнцем. Вега остановился перед группой и раздал новые задания.

— Мерчук, пойдёшь первой.

Несколько человек удивлённо переглянулись.

— А если я отстану?

— Тогда мы остановимся и проверим, почему.

— А если кто-то скажет, что я слабая?

Вега посмотрел на остальных.

— Пусть сначала покажет свою медицинскую карту и объяснит, почему считает себя умнее врачей.

Кто-то нервно усмехнулся, но уже без злобы.

Я подняла рюкзак. Он всё ещё был тяжёлым. Шрам под формой всё ещё тянул левое плечо. Ничего чудесным образом не исчезло.

Перед стартом я достала из кармана больничный жетон и на секунду сжала его.

На одной стороне была дата операции.

На другой — номер палаты, где мать провела последний месяц жизни.