ЧАСТЬ 4
— На какую фамилию? — спросила я.
Консультант не сразу ответила. За её спиной мигала зелёная лампа переносного монитора, а на полу блестела капля раствора, сорвавшаяся с моей системы.
— На фамилию Михаила, — сказала она. — Но матерью в черновике указана Вероника.
Вероника отшатнулась от дверного проёма.
— Что?
Михаил резко повернулся к ней.
— Это предварительная форма.
— Там написано моё имя?
— Я хотел защитить тебя.
— Ты хотел записать детей своей жены на меня?
Он открыл рот, но ответил не сразу.
И этого хватило.
Я почувствовала новую волну боли, уже не похожую на прежние схватки. Консультант приказала всем отойти и позвала акушерку. Меня быстро повезли обратно в отделение, а Михаил попытался идти следом.
— Только сотрудники, — отрезала консультант.
— Я отец детей.
— Отец не получает право распоряжаться телом матери.
Двери палаты закрылись перед его лицом.
Внутри всё двигалось быстро: ширма, свет, холодные датчики, голос акушерки, которая просила меня не напрягаться. Я вцепилась в край простыни и смотрела на маленький медный колокольчик у изголовья. На нём была царапина в форме полумесяца. Я заметила её утром и почему-то запомнила.
— Ваше давление падает, — сказала акушерка.
— Дети?
— Сердцебиение есть. Мы работаем.
За стеклом я видела силуэты Михаила и Лидии Павловны. Они спорили с сотрудником безопасности. Вероника стояла отдельно, прижав ладони к животу.
Через несколько минут дверь открылась, и доктор Белова вошла одна.
— Мне нужно сказать вам кое-что до того, как вас переведут в операционную.
— Это связано с документами?
Она кивнула.
— Ваша беременность была оформлена как высокорисковая с самого начала. Михаил знал о возможных осложнениях. Он подписал согласие на экстренное вмешательство, но потом забрал его из карты.
Я почувствовала, как холод проходит по спине.
— Зачем?
— В заявлении на перевод было условие: все расходы оплачивает фонд, связанный с его компанией. Он хотел представить вас нестабильной пациенткой, чтобы получить доступ к выплатам по страховке.
Я закрыла глаза.
Значит, ему нужны были не только палата и место для Вероники. Ему нужны были мои дети, моя медицинская карта и деньги, которые полагались женщине с опасной многоплодной беременностью.
— Он собирался забрать детей? — спросила я.
— По документам они должны были остаться под его единоличным контролем. А вас планировали отправить в частный центр под наблюдение Вероникиного врача.
Снаружи раздался крик.
— Вы не имеете права! — кричал Михаил. — Эта женщина больна и не понимает, что говорит!
Я открыла глаза.
Доктор Белова сжала мою руку.
— Вы понимаете, что происходит?
— Лучше, чем он думает.
Операционная понадобилась через несколько минут. Акушерки действовали спокойно, но в их движениях появилась собранность. Я слышала короткие команды и видела над собой круглую лампу.
Перед тем как меня повезли, Вероника подошла к стеклянной двери. На её лице не осталось ни косметики, ни прежней уверенности.
— Алина, — сказала она, — я не знала.
— Чего именно?
— Он сказал, что ты согласилась на перевод. Сказал, что дети будут в безопасности, а ты просто хочешь от него избавиться.
— А ты поверила?
Она опустила глаза.
— Я поверила тому, что хотела услышать.
Михаил рванулся к ней.
— Не разговаривай с ней.
Вероника повернулась к нему.
— Ты говорил, что она не может иметь детей.
Эти слова прозвучали тише крика, но от них он остановился.
— Что ты сказала?
— Ты сказал, что беременность была случайностью и врачи сомневаются в её материнстве. Поэтому я согласилась на документы.
Доктор Белова подняла папку.
— Здесь есть результаты генетического обследования. Михаил потребовал их уничтожить, но лаборантка сохранила копию.
Вероника побледнела.
— Ты сказал, что дети могут быть не твои.
Михаил посмотрел на неё, потом на меня. В этот момент он понял: рушится не одна ложь, а вся конструкция, которой он держал нас обеих.
Меня повезли в операционную.
Последнее, что я услышала перед наркозом, был голос Вероники:
— Если она умрёт или дети пострадают, я сама расскажу, как ты всё устроил.
Я проснулась от плача.
Сначала одного ребёнка.
Потом второго.
Потом третьего и четвёртого.
Акушерка наклонилась ко мне.
— Все живы. Маленькие, но борются.
Я заплакала, не чувствуя слёз на лице.
Михаила в палату не пустили. Доктор Белова принесла мне мои вещи и папку с оригиналами. Кольцо он так и не вернул, но внутри сумки нашлась его записная книжка. Та самая, куда он заносил расходы.
На последней странице стояли четыре строки с датами и суммами. Рядом была короткая пометка: «После родов — оформить опеку».
Я попросила передать книжку не адвокату и не охраннику, а Веронике.
Она пришла вечером, бледная, с бумажным браслетом на запястье.
— Зачем ты дала это мне?
— Потому что там написано не только о моих детях.
Она открыла страницу.
Под расчётами стояла сумма, которую Михаил обещал выплатить клинике за палату и процедуру. Ниже — перевод с её счёта. Он оформил его без её ведома, используя копию паспорта.
Вероника долго смотрела на цифры.
— Он украл и у меня.
— Да.
— Ты хочешь, чтобы я свидетельствовала?
Я посмотрела на стеклянную колыбель, где один из малышей шевелил крошечными пальцами.
— Я хочу, чтобы ты сказала правду. Решать, что с ней делать, будешь ты.
Через два часа Вероника сама отнесла книжку и копии документов в администрацию клиники. Лидия Павловна пыталась остановить её у лестницы.
— Ты разрушишь жизнь моего сына!
Вероника не отступила.
— Он разрушил её сам, когда решил, что четыре младенца — это строка в его расчётах.
Лидия Павловна посмотрела на меня через стекло палаты.
— Ты всё равно останешься одна.
Я ответила не ей.
— Нет. Я останусь с теми, кого он пытался присвоить.
Ночью Михаил добился разрешения поговорить со мной. Он вошёл без пиджака, с мокрыми от пота висками и тем самым браслетом часов, который оставил красный след на моей щеке.
Он остановился у кровати.
— Я думал, что справлюсь.
— Ты не справлялся. Ты торговался.
— Мне угрожали кредиторы. Компания была на грани. Если бы я получил страховую выплату, мы бы всё сохранили.
— Мы?
Он опустил взгляд.
— Я не хотел, чтобы ты узнала, насколько всё плохо.
— Поэтому решил лишить меня детей?
— Я собирался оставить их тебе.
— На бумаге ты уже отдал их другой женщине.
Он сделал шаг к колыбелям.
— Можно мне хотя бы посмотреть?
Я нажала кнопку вызова медсестры.
— Смотреть можно через стекло. Прикасаться — после проверки документов и только по правилам клиники.
Он сжал руки.
— Я их отец.
— Тогда докажи это не словами.
В дверях появилась медсестра. Михаил хотел спорить, но увидел на её планшете распечатку своей записи: «Оформить опеку после родов».
Он вышел.
Не в гневе. Не побеждённый красивым жестом. Просто человек, который наконец увидел цену собственной подписи.
Утром доктор Белова принесла мне свидетельства, исправленные в соответствии с медицинской картой. В графе матери стояло моё имя. В графе отца — имя Михаила, но рядом была отметка о запрете любых изменений без моего согласия.
Вероника отказалась от его предложения оплатить ей процедуру и вернула деньги, которые он вывел с её счёта. Она согласилась дать показания администрации и финансовой комиссии клиники. Лидия Павловна больше не приходила: оказалось, что именно она передала Михаилу копию моего паспорта и код доступа к своему телефону.
Я не стала просить наказания ради мести.
Я попросила восстановить все записи, вернуть мне право принимать решения за себя и детей и не позволить никому переписывать мою жизнь чужой рукой.
Когда вечером принесли первую бутылочку, медсестра прикрепила к ней маленькую бумажную бирку с номером палаты. Я взяла её, перевернула и написала четыре имени.
Михаил стоял по другую сторону стекла, не решаясь войти.
Я подняла бирку так, чтобы он увидел.
На ней не было его расчётов.
Только имена детей — и моя подпись под ними.
— Это не строка в твоей книге, — сказала я. — Это четыре человека.
Пропустили начало?
