ЧАСТЬ 4

— И этот кто-то уже подал заявление в полицию, — закончил Михалыч.

В кабинете клиники стало тесно от чужого дыхания.

Мой телефон завибрировал. На экране высветился номер Дмитрия.

— Не отвечай, — сказал Михалыч. — Сначала прочти сообщение.

Я открыла его. «Если ты заберёшь папку, я скажу, что ты всё подделала. Мама не виновата».

Я перечитала дважды.

Галина смотрела на сына.

— Дима, ты отправил это?

Он побледнел.

— Я… я хотел, чтобы она испугалась.

— Ты снова делаешь то, что тебе велят, — сказала я.

— Я не знал, что она подделала подпись!

— Но знал, что собираешься меня обвинить.

Михалыч спокойно забрал мой телефон.

— Сообщение сохраним. Теперь никто ничего не удаляет.

Дальше всё произошло быстро.

В архив приехала следственная группа.

В подвале пахло пылью и мокрым картоном. Работница архива достала из металлического шкафа папку, перевязанную бечёвкой. На первом листе стояла подпись моего отца. На втором — распоряжение о передаче квартиры Галине. Подпись под распоряжением была подделана.

Эксперт провёл пальцем над бумагой.

— Чернила появились не в девяносто третьем году.

Галина сидела на складном стуле и смотрела на свои руки.

— Я не хотела никому вредить, — прошептала она.

— Но вредили всем, — ответил Михалыч.

На следующий день Дмитрия вызвали в компанию, где он работал. Его начальник включил запись с камеры из бухгалтерии. На ней Дима ночью открывал сейф и перекладывал деньги в конверт.

— Я собирался вернуть, — повторял он.

— Ты говорил это уже четыре раза, — сказал начальник.

Дима смотрел на экран, где сам, в своей синей рабочей рубашке, прятал деньги под куртку. Он слышал собственный голос на записи: «Мама сказала, что Анну надо убрать из квартиры. Тогда никто не тронет имущество».

— Я так сказал? — спросил он.

— Ты сказал это сам, — ответил Михалыч.

Дима закрыл лицо ладонями.

В тот же вечер его адвокат отказался от дела.

— Я не буду защищать человека, который продолжает лгать даже после предъявления записи, — сказал он у выхода из участка.

Дмитрий остался один под жёлтым фонарём.

Галину обвинили в подделке документов и незаконном присвоении квартиры. Дмитрию предъявили обвинение в хищении денег компании. Сначала я думала, что почувствую торжество.

Но ничего не почувствовала.

Только усталость.

Через три недели суд восстановил право на отцовскую землю. На участок я приехала утром, когда трава была покрыта инеем. Там стоял покосившийся забор и старая яблоня. На ветке висел ржавый жестяной фонарь, который отец прикрутил ещё до моей школы.

Я открыла мамину квартиру и собрала вещи.

Комната, где я спала после развода, опустела. На подоконнике остался только рисунок, который я сделала в семь лет: дом с кривой крышей, солнце и человек с медным ключом в руке.

Мама стояла в дверях.

— Ты правда уедешь?

— Да.

— А если Дима попросит вернуться?

— Я больше не возвращаюсь туда, где меня однажды уже выбросили.

Через два месяца я сняла комнату в небольшом городе рядом с отцовским участком. Утром работала в агентстве недвижимости, вечером ездила на землю и разбирала старый сарай.

Первую зиму я жила среди коробок и шума электрического обогревателя. Училась не вздрагивать от каждого звонка. Училась покупать продукты только для себя. Училась оставлять чашку на столе, не спрашивая, кому она понадобится.

В марте я посадила возле дома две яблони.

В апреле получила письмо от Дмитрия.

«Анна, я понял, что всё разрушил. Мама в больнице, фирма подала иск, но я всё равно хочу поговорить. Я могу измениться. Дай мне один шанс».

Я положила письмо рядом с чайником и долго смотрела на него.

Потом написала ответ.

«Я верю, что человек может измениться. Но я больше не обязана ждать, пока ты начнёшь».

Он позвонил в тот же вечер.

— Ты даже не хочешь меня увидеть?

— Нет.

— После всего, что между нами было?

— Именно после этого.

— Ты меня любила.

— Любила. Но любовь не должна быть комнатой без выхода.

На другом конце провода стало тихо.

— А квартира? — спросил он. — Ты всё-таки забрала её?

— Нет. Суд признал её незаконно полученной. Её вернули городу.

— Значит, у тебя ничего не осталось?

Я посмотрела в окно. На подоконнике стоял мой чемодан. Старый, потёртый, с медным брелоком в форме домика.

— Осталось главное.

— Что?

— Я.

Я отключила телефон.

В июне у меня появился маленький кабинет в новом доме. Я помогала людям оформлять документы на жильё и землю. Иногда ко мне приходили женщины с папками, полными чужих обещаний.

— А если я ничего не добьюсь? — спрашивали они.

Я ставила перед ними чай и отвечала:

— Начните с того, что перестаньте считать себя виноватой.

Однажды вечером ко мне пришла Вика с букетом ромашек.

— Ты стала совсем другой.

— Нет. Я просто вернулась к себе.

За окном шёл первый снег. Он ложился на крышу нового дома, который я построила на отцовской земле. Дом был небольшой: кухня с широким окном, кабинет, спальня и веранда. На стене висела фотография отца.

Под ней я закрепила тот самый медный брелок.

Теперь он открывал не чужую дверь.

Он висел на новом ключе.

Иногда я вспоминала Галину. Не с жалостью и не со злостью. Просто как вспоминают человека, который сам выбрал тяжёлую дорогу и отказался свернуть.

Иногда думала о Диме. Он прислал ещё одно сообщение перед Новым годом: «Я всё ещё жду тебя».

Я не ответила.

В тот вечер дочь Вики, приехавшая ко мне на каникулы, нарисовала дом с большим жёлтым окном.

— Это твой дом? — спросила я.

— Да. А ключ у тебя уже есть?

Я улыбнулась и сняла брелок со стены.

— Теперь есть.

Я вложила его в ладонь девочки. Медный домик блеснул в свете гирлянды.