ЧАСТЬ 4
Хавьер дёрнул дверь, но Андрес не отступил.
— Отойдите, — сказал Хавьер.
— Нет.
— Это моя компания.
— Уже нет. С этого момента любые действия фиксируются.
Телефон на кухне продолжал лежать на громкой связи. Управляющий банка слышал каждое слово.
— Господин Сантос, доступ к резервному счёту временно заблокирован. Ваш адвокат уже уведомлён.
Хавьер побледнел.
— Я сам ему позвоню.
Он набрал номер. Через несколько секунд включился голосовой ответ. Потом ещё один звонок. И ещё.
Никто не отвечал.
Наконец адвокат поднял трубку.
— Рауль, ты должен немедленно приехать.
— Я не буду участвовать в выводе средств, — ответил тот.
— Ты мой адвокат!
— Я был твоим адвокатом, пока ты не скрыл от меня существование второго счёта и не подписал документы задним числом.
— Ты не понимаешь всей ситуации.
— Я понимаю достаточно. Больше не звони мне без нового поручения через суд.
Связь оборвалась.
Хавьер медленно опустил телефон.
Он впервые выглядел не виноватым мужем и не испуганным предпринимателем. Он выглядел человеком, у которого отняли возможность заставить других разгребать последствия его поступков.
В 10:05 мы приехали в банк. В приёмной пахло бумагой и мокрыми пальто. На стене висел экран с бегущими цифрами, и каждая цифра казалась мне чужой, пока управляющий не положил передо мной выписку.
— Все переводы подтверждены электронной подписью вашего мужа, — сказал он. — Но часть средств была перечислена с общего счёта.
— Значит, я тоже имею право на эти документы?
— Безусловно.
Хавьер сидел напротив. Он смотрел на листы, будто видел их впервые.
Андрес включил запись телефонного разговора. Её сделала Альба после звонка управляющего.
На записи звучал голос Хавьера, резкий и уверенный:
— Лусия ничего не понимает в деньгах. Она подпишет всё, если сказать, что это нужно для спасения бизнеса.
В комнате стало тихо.
Я слышала собственное имя, произнесённое его голосом, и вдруг поняла, как много лет он рассказывал обо мне другим людям. Не как о жене. Как о помехе.
Запись продолжалась.
— Дом я продам, Марта получит свою долю, а Лусия даже не заметит, пока всё не будет готово.
Хавьер закрыл глаза.
— Выключите это.
— Ты сам это сказал, — тихо произнесла я.
— Я был в панике.
— Нет. Ты был уверен, что я никогда не узнаю.
Альба сидела рядом со мной и держала телефон обеими руками. Её плечи дрожали.
Хавьер посмотрел на неё.
— Альба, я не хотел втягивать тебя.
— Ты втянул меня, когда заставил маму сомневаться в себе, — ответила она. — А потом сделал вид, что я должна молчать ради семьи.
Он отвернулся.
В тот же день суд временно запретил распоряжаться домом и счетами. Полиция начала проверку документов компании. Марта не приехала ни в банк, ни к нотариусу. Она прислала Хавьеру только короткое сообщение: «Ты обещал, что всё уже решено».
Он перечитывал его снова и снова.
Я не испытывала радости. Только усталость.
Через неделю Хавьер собрал вещи из гостевой комнаты. На полке осталась фотография, где мы стояли на берегу моря: молодые, загорелые, с одинаковыми бумажными коронами из детского кафе. Он забыл её забрать.
Ещё он оставил мою маленькую латунную закладку в форме ласточки. Двадцать три года назад он купил её в Толедо и сказал, что она будет возвращать меня к нужной странице. Я хранила её в ежедневнике, а он, оказывается, даже не помнил, откуда она.
Я положила фотографию в коробку, а закладку оставила на столе.
Дом впервые не ждал его шагов.
Через два месяца суд утвердил раздел имущества. Дом остался за мной и Альбой, потому что большая часть первоначального взноса была внесена из наследства моей матери. Хавьеру пришлось продать долю в компании, чтобы покрыть долги и вернуть незаконно переведённые деньги.
Марта отказалась от отношений с ним почти сразу. Позже я узнала, что она знала о долгах и всё равно помогала оформлять фиктивные поставки. Её дело тоже передали следователям.
Я не следила за тем, чем всё закончилось.
Мне хватало знать, что это больше не моя ответственность.
В апреле мы с Альбой перекрасили кухню. Она выбрала тёплый цвет топлёного молока, а я повесила над столом три маленьких полки. На первой стояли чашки. На второй — горшок с розмарином. На третьей лежали её рисунки, счета и моя латунная ласточка.
Я устроилась бухгалтером в небольшую архитектурную мастерскую. Теперь по утрам я шла пешком через площадь, покупала кофе без сахара и возвращалась домой до темноты не потому, что боялась чьего-то звонка, а потому, что мне самой хотелось быть дома.
Однажды в мае Альба спросила:
— Ты больше не ждёшь, что он изменится?
Я закрыла окно. В саду пахло мокрой землёй.
— Нет.
— Тебе не больно?
— Иногда.
— А что тогда помогает?
Я посмотрела на неё.
— Не путать боль с обязанностью вернуться.
Она улыбнулась и положила на стол рисунок. На нём был наш дом, раскрытое окно и маленькая птица над крышей.
Под рисунком Альба написала: «Здесь можно дышать».
В июне Хавьер прислал письмо. Не электронное сообщение, а настоящий конверт с его неровным почерком. Он писал, что ходит к психологу, что понял цену лжи, что скучает по дому и иногда проезжает мимо нашей улицы.
В конце стояло: «Если однажды ты сможешь простить меня, я хотел бы поговорить».
Я прочитала письмо дважды.
Потом ответила одной строкой:
«Я простила тебя, чтобы больше не жить внутри этой истории, но возвращаться в неё не буду».
Альба спросила, не хочу ли я сохранить письмо.
— Нет, — сказала я.
Я разорвала его и выбросила в бумажный контейнер у ворот.
В тот вечер пошёл первый летний дождь. Я закрыла дверь, выключила свет в коридоре и увидела на кухонном столе латунную ласточку.
Когда-то она помогала мне не потерять нужную страницу.
Теперь я закрыла книгу сама.
Пропустили начало?
