ЧАСТЬ 4
— Кого вы имеете в виду? — спросил Картер.
Отец не ответил.
Носилки уже двигались по коридору. Колёса гремели на стыках плитки, лампы над головой превращались в белые полосы, а внутри меня боль росла быстрее, чем я успевала дышать.
— Майя, смотрите на меня, — сказала медсестра. — Не закрывайте глаза.
— Мой ребёнок…
— Мы его слышим. Он борется.
Я повернула голову. Отец шёл рядом, не отпуская моей руки. За ним двигалась миссис Ривера, прижимая к груди папку с документами. Картер остался у лифта вместе с матерью, но его голос всё ещё преследовал меня.
— Майя! Ты не понимаешь, что делаешь!
Я не ответила.
В операционной пахло спиртом и нагретым пластиком. Врачи быстро задавали вопросы, проверяли давление, ставили катетер. Мой живот снова свело, и я вцепилась в рукав отца.
— Папа, почему ты никогда мне не говорил?
Он наклонился ко мне.
— Потому что хотел, чтобы ты выбрала мужа без страха перед моей фамилией.
— Я выбрала не того.
— Ты выбрала человека, который умел притворяться. Это не одно и то же.
За стеклянной дверью появился главный врач. Отец едва заметно кивнул ему, и тот сразу подошёл к моей кровати.
— Майя, ребёнок в тяжёлом состоянии. Мы попробуем стабилизировать его, но если показатели снова упадут, проведём экстренное кесарево сечение.
— Делайте всё необходимое.
— Даже если понадобится переливание?
— Всё.
Отец сжал мои пальцы.
— Ты слышала врача.
Дверь закрылась.
Картер не имел права войти, но через несколько минут его голос прорвался из коридора. Он спорил с персоналом, называл себя супругом, требовал документы и ссылался на дядю-прокурора. Потом раздался резкий хлопок, будто кто-то положил на стойку тяжёлую папку.
Миссис Ривера вошла в комнату ожидания, где отец сидел, согнувшись над телефоном.
— Он привёл адвоката, — сказала она. — Того самого дядю.
Отец поднялся.
— Пусть войдут.
В комнату вошёл высокий мужчина с лицом, похожим на лицо Картера, только старше и холоднее. Это был Ричард Хейл, заместитель окружного прокурора. Он держал кожаный портфель и улыбался так, словно оказался на деловой встрече.
— Алексей Воронцов, — сказал он. — Не ожидал увидеть вас здесь.
— А я ожидал увидеть вас рядом с документами, которые ваш племянник подделал.
Улыбка Ричарда исчезла.
— Вы делаете серьёзные обвинения.
— У меня есть копии заявлений, банковские переводы и заключение нотариуса. А у миссис Риверы есть память, которой вы не учли.
Соседка достала из сумки сложенный лист.
— Я работала секретарём у нотариуса двадцать лет, — сказала она. — Узнала штамп. На документе стоит печать, которую перестали использовать два года назад.
Ричард посмотрел на неё, и его пальцы медленно разжались.
— Вы не понимаете последствий.
— Понимаю, — ответила она. — Именно поэтому пришла.
Отец положил на стол ещё один конверт. Не серый и не белый — плотный зелёный, с тиснением в виде ветви рябины.
— Здесь переписка между вашим офисом и частным оценщиком, — сказал он. — Вы просили его занизить стоимость имущества Майи, чтобы после получения доступа к трасту перевести деньги в фирму, где ваш племянник должен был стать партнёром.
Ричард посмотрел на закрытую дверь операционной.
— Это была финансовая консультация.
— Тогда объясните, почему в письме написано: «После признания жены неспособной деньги будут доступны в течение сорока восьми часов».
За стеной завизжал прибор.
Я услышала тревожный сигнал и приподнялась на локтях.
— Папа!
Дверь открылась, в комнату выбежала медсестра.
— Показатели снова падают!
Отец повернулся к ней.
— Что нужно?
— Подпись матери. Немедленно.
Я схватила ручку. Пальцы были ледяными, но подпись вышла ровной.
— Спасайте его.
— Мы спасём обоих.
Меня повезли дальше, а за стеклом остались трое мужчин и одна женщина, державшие в руках чужую судьбу. Я успела увидеть, как Картер вошёл в комнату ожидания. Он выглядел моложе и слабее, чем час назад.
— Майя, — сказал он. — Подожди.
Я остановила взгляд на его лице.
— Зачем ты ударил меня?
Он открыл рот.
— Я был зол.
— Нет. Злость длится минуту. Ты бил меня два года.
Он опустил глаза на мои окровавленные носки.
— Я хотел, чтобы ты стала зависеть от меня.
В коридоре стало тихо.
— Зачем?
Картер сглотнул.
— Потому что без денег твоего отца я был никем. Я думал, если получу траст, стану партнёром дяди. А ты… ты всегда могла просто уйти.
Элеанор закрыла лицо ладонью.
— Картер, замолчи.
Но он продолжал, будто уже не мог остановиться:
— Я подделал первую бумагу. Мать нашла нотариуса. Дядя обещал защитить нас. Мы не хотели ребёнка сейчас, но когда узнали о наследстве, поняли, что он всё изменит.
Отец стоял в нескольких шагах. Его лицо не изменилось, но я увидела, как напряглась жилка на шее.
— Вы слышали, — сказал Ричард. — Он признаётся.
— Я слышу, — ответил отец.
Картер повернулся ко мне.
— Я не хотел, чтобы ты потеряла ребёнка.
— Но ты решил, что можешь рискнуть им ради денег.
Он не нашёл ответа. Не потому, что его не было. Потому что любой ответ звучал бы ещё хуже.
Меня увезли в операционную.
Следующие минуты превратились в ослепительный шум: команды врачей, звон металла, тяжёлое дыхание под маской. Я держалась за голос хирурга и повторяла имя, которое придумала для сына ещё до того, как узнала пол ребёнка.
— Лев, — шептала я. — Пожалуйста, Лев.
Потом раздался крик.
Тонкий, сердитый, невозможный.
— Мальчик, — сказал кто-то. — Он с нами.
Я заплакала так сильно, что маска запотела.
— Покажите мне его.
Сына поднесли всего на несколько секунд. Крошечное лицо, мокрые тёмные волосы, кулачок, сжатый возле щеки. На запястье ему надели бирку с именем «Лев Воронцов».
Я успела коснуться его пальца.
Он сжал мой.
Когда я очнулась, за окном уже светлело. Отец сидел у кровати, а на стуле лежала та самая синяя папка. Теперь она была раскрыта, и поверх поддельных документов лежало официальное заключение нотариуса.
— Лев в отделении для недоношенных, — сказал отец. — Врачи уверены, что он справится.
— А Картер?
— Его фирма разорвала с ним договор. Клиенты узнали о подделках. Ричард отстранён от должности ещё до того, как успел придумать объяснение. Элеанор подписала показания против них обоих.
Я долго смотрела на потолок.
— Я не хочу, чтобы моего сына учили ненависти.
— Ненависть не обязательна, — ответил отец. — Достаточно помнить правду.
Днём Картер попросил разрешения увидеть меня. Я согласилась, но только в присутствии отца и медсестры.
Он вошёл без пиджака. На лице осталась красная царапина от воротника, волосы были растрёпаны.
— Я пришёл не просить тебя вернуться, — сказал он.
— Хорошо.
— Я хочу подписать отказ от любых прав на твой траст и на управление счетом Льва. Всё имущество, которое я купил на общие деньги, будет продано. Я перечислю половину на лечение детей в отделении, где он лежит.
Я посмотрела на отца.
— Почему?
Картер ответил не сразу.
— Потому что впервые понял: я пытался купить себе жизнь, которую не заслужил. И чуть не заплатил за неё вашим дыханием.
Он положил на стол ручку. Не дорогую. Обычную, с прозрачным корпусом. Ту самую, которой я подписывала согласие на операцию.
— Я не жду прощения.
— И не получишь его сегодня.
— Я знаю.
Он ушёл.
Элеанор позже передала через медсестру маленькую серебряную брошь в форме колоса. Я не стала её брать. Попросила отдать в благотворительный фонд, чтобы из этой вещи хотя бы вышло что-то полезное.
Через три дня я впервые вошла в отделение к Льву. Он лежал в прозрачном боксе, окружённый трубками и мягким светом. На его груди поднималась крошечная складка одеяла.
Отец остановился у стекла.
— Он похож на тебя.
— Нет, — сказала я. — Он похож на себя.
Я положила ладонь на стенку бокса. Лев шевельнул пальцами, будто снова искал мою руку.
Между нами было прозрачное стекло, десятки проводов и целая жизнь, которую ещё предстояло вырастить.
Но теперь рядом со мной не было ни Картера, ни Элеанор, ни их документов.
Только мой сын, его ровное дыхание и маленькая бирка на запястье.
Я наклонилась к стеклу и прошептала:
— Лев, твой дедушка приехал на машине, а не на тракторе.
За стеклом его кулачок разжался, и крошечный палец коснулся моей ладони.
Пропустили начало?
